Неточные совпадения
Сначала, далеко впереди, где небо сходится с землею, около курганчиков и ветряной мельницы, которая издали похожа
на маленького человечка, размахивающего
руками, поползла по земле широкая ярко-желтая полоса; через минуту такая же полоса засветилась несколько ближе, поползла вправо и охватила холмы; что-то теплое коснулось Егорушкиной спины, полоса света, подкравшись сзади, шмыгнула через бричку и лошадей, понеслась навстречу другим полосам, и вдруг вся широкая степь сбросила с себя утреннюю полутень, улыбнулась и засверкала росой.
Но вот промелькнула и пшеница. Опять тянется выжженная равнина, загорелые холмы, знойное небо, опять носится над землею коршун. Вдали по-прежнему машет крыльями мельница, и все еще она похожа
на маленького человечка, размахивающего
руками. Надоело глядеть
на нее, и кажется, что до нее никогда не доедешь, что она бежит от брички.
Псы пуще захрипели, лошади понесли; и Егорушка, еле державшийся
на передке, глядя
на глаза и зубы собак, понимал, что, свались он, его моментально разнесут в клочья, но страха не чувствовал, а глядел так же злорадно, как Дениска, и жалел, что у него в
руках нет кнута.
Проводив его глазами, Егорушка обнял колени
руками и склонил голову… Горячие лучи жгли ему затылок, шею и спину. Заунывная песня то замирала, то опять проносилась в стоячем, душном воздухе, ручей монотонно журчал, лошади жевали, а время тянулось бесконечно, точно и оно застыло и остановилось. Казалось, что с утра прошло уже сто лет… Не хотел ли бог, чтобы Егорушка, бричка и лошади замерли в этом воздухе и, как холмы, окаменели бы и остались навеки
на одном месте?
Вдруг Дениска сделал очень серьезное лицо, какого он не делал, даже когда Кузьмичов распекал его или замахивался
на него палкой; прислушиваясь, он тихо опустился
на одно колено, и
на лице его показалось выражение строгости и страха, какое бывает у людей, слышащих ересь. Он нацелился
на одну точку глазами, медленно поднял вверх кисть
руки, сложенную лодочкой, и вдруг упал животом
на землю и хлопнул лодочкой по траве.
Едва бричка остановилась около крылечка с навесом, как в доме послышались радостные голоса — один мужской, другой женский, — завизжала дверь
на блоке, и около брички в одно мгновение выросла высокая тощая фигура, размахивавшая
руками и фалдами.
Одет он был в поношенный черный сюртук, который болтался
на его узких плечах, как
на вешалке, и взмахивал фалдами, точно крыльями, всякий раз, как Мойсей Мойсеич от радости или в ужасе всплескивал
руками.
— Отлично. Значит, мы сейчас догоним обозы, а потом и к молокану. — Да бог с вами, Иван Иваныч! — ужаснулся Мойсей Мойсеич, всплескивая
руками. — Куда вы
на ночь поедете? Вы поужинайте
на здоровьечко и переночуйте, а завтра, бог даст, утречком поедете и догоните кого надо!
Сделав около стола свое дело, он пошел в сторону и, скрестив
на груди
руки, выставив вперед одну ногу, уставился своими насмешливыми глазами
на о. Христофора. В его позе было что-то вызывающее, надменное и презрительное и в то же время в высшей степени жалкое и комическое, потому что чем внушительнее становилась его поза, тем ярче выступали
на первый план его короткие брючки, куцый пиджак, карикатурный нос и вся его птичья, ощипанная фигурка.
Увидев деньги, Мойсей Мойсеич сконфузился, встал и, как деликатный человек, не желающий знать чужих секретов,
на цыпочках и балансируя
руками, вышел из комнаты. Соломон остался
на своем месте.
— Почему? А потому, что нет такого барина или миллионера, который из-за лишней копейки не стал бы лизать
рук у жида пархатого. Я теперь жид пархатый и нищий, все
на меня смотрят, как
на собаку, а если б у меня были деньги, то Варламов передо мной ломал бы такого дурака, как Мойсей перед вами.
Кто-то, кажется Дениска, поставил Егорушку
на ноги и повел его за
руку;
на пути он открыл наполовину глаза и еще раз увидел красивую женщину в черном платье, которая целовала его. Она стояла посреди комнаты и, глядя, как он уходил, улыбалась и дружелюбно кивала ему головой. Подходя к двери, он увидел какого-то красивого и плотного брюнета в шляпе котелком и в крагах. Должно быть, это был провожатый дамы.
У порога дома Егорушка увидел новую, роскошную коляску и пару черных лошадей.
На козлах сидел лакей в ливрее и с длинным хлыстом в
руках. Провожать уезжающих вышел один только Соломон. Лицо его было напряжено от желания расхохотаться; он глядел так, как будто с большим нетерпением ждал отъезда гостей, чтобы вволю посмеяться над ними.
Едешь и вдруг видишь, впереди у самой дороги стоит силуэт, похожий
на монаха; он не шевелится, ждет и что-то держит в
руках…
Егорушка слез с передка. Несколько
рук подхватило его, подняло высоко вверх, и он очутился
на чем-то большом, мягком и слегка влажном от росы. Теперь ему казалось, что небо было близко к нему, а земля далеко.
Заскрипел самый передний воз, за ним другой, третий… Егорушка почувствовал, как воз,
на котором он лежал, покачнулся и тоже заскрипел. Обоз тронулся. Егорушка покрепче взялся
рукой за веревку, которою был перевязан тюк, еще засмеялся от удовольствия, поправил в кармане пряник и стал засыпать так, как он обыкновенно засыпал у себя дома в постели…
Он держался прямо, как будто маршировал или проглотил аршин,
руки у него не болтались, а отвисали, как прямые палки, и шагал он как-то деревянно,
на манер игрушечных солдатиков, почти не сгибая колен и стараясь сделать шаг возможно пошире; когда старик или обладатель губчатой шишки делали по два шага, он успевал делать только один, и потому казалось, что он идет медленнее всех и отстает.
Деревянно шагавший человек с подвязанным лицом быстро зашагал к убитой змее, взглянул
на нее и всплеснул своими палкообразными
руками.
Не прошло и пяти минут, как он опять замахал
рукой, потом, расписывая своим спутникам красоты венчального «Господи, помилуй», которое ночью пришло ему
на память, взял кнут под мышку и замахал обеими
руками.
Егорушка заглянул в ведро: оно было полно; из воды высовывала свою некрасивую морду молодая щука, а возле нее копошились раки и мелкие рыбешки. Егорушка запустил
руку на дно и взболтал воду; щука исчезла под раками, а вместо нее всплыли наверх окунь и линь. Вася тоже заглянул в ведро. Глаза его замаслились, и лицо стало ласковым, как раньше, когда он видел лисицу. Он вынул что-то из ведра, поднес ко рту и стал жевать. Послышалось хрустенье.
Егорушка лежал
на спине и, заложив
руки под голову, глядел вверх
на небо. Он видел, как зажглась вечерняя заря, как потом она угасала; ангелы-хранители, застилая горизонт своими золотыми крыльями, располагались
на ночлег; день прошел благополучно, наступила тихая, благополучная ночь, и они могли спокойно сидеть у себя дома
на небе… Видел Егорушка, как мало-помалу темнело небо и опускалась
на землю мгла, как засветились одна за другой звезды.
Степка с зазубренной ложкой в
руках занял свое место в дыму около котла и, задумчиво глядя
на воду, стал дожидаться, пока покажется пена.
— Да, а трое из них потом померли, потому купец их тоже больно косой порезал… Кровью сошли. Одному купец
руку отхватил, так тот, сказывают, версты четыре без
руки бежал и под самым Куриковым его
на бугорочке нашли. Сидит
на корточках, голову
на колени положил, словно задумавшись, а поглядели — в нем души нет, помер…
В
руках он держал что-то большое, белое и
на первый взгляд странное, а из-за его плеча выглядывало дуло ружья, тоже длинное.
Дымов лежал
на животе, молчал и жевал соломинку; выражение лица у него было брезгливое, точно от соломинки дурно пахло, злое и утомленное… Вася жаловался, что у него ломит челюсть, и пророчил непогоду; Емельян не махал
руками, а сидел неподвижно и угрюмо глядел
на огонь. Томился и Егорушка. Езда шагом утомила его, а от дневного зноя у него болела голова.
Дымов выхватил из
рук Емельяна ложку и швырнул ее далеко в сторону. Кирюха, Вася и Степка вскочили и побежали искать ее, а Емельян умоляюще и вопросительно уставился
на Пантелея. Лицо его вдруг стало маленьким, поморщилось, заморгало, и бывший певчий заплакал, как ребенок.
Слезы брызнули у него из глаз; ему стало стыдно, и он, пошатываясь, побежал к обозу. Какое впечатление произвел его крик, он не видел. Лежа
на тюке и плача, он дергал
руками и ногами и шептал...
Ответа не последовало. Но вот наконец ветер в последний раз рванул рогожу и убежал куда-то. Послышался ровный, спокойный шум. Большая холодная капля упала
на колено Егорушки, другая поползла по
руке. Он заметил, что колени его не прикрыты, и хотел было поправить рогожу, но в это время что-то посыпалось и застучало по дороге, потом по оглоблям, по тюку. Это был дождь. Он и рогожа как будто поняли друг друга, заговорили о чем-то быстро, весело и препротивно, как две сороки.
Дрожа от холода и брезгливо пожимаясь, Егорушка стащил с себя промокшее пальто, потом широко расставил
руки и ноги и долго не двигался. Каждое малейшее движение вызывало в нем неприятное ощущение мокроты и холода. Рукава и спина
на рубахе были мокры, брюки прилипли к ногам, с головы текло…
Пантелей и старуха сидели рядом у ног Егорушки и говорили шипящим шепотом, прерывая свою речь вздохами и зевками. А Егорушка никак не мог согреться.
На нем лежал теплый, тяжелый тулуп, но все тело тряслось,
руки и ноги сводило судорогами, внутренности дрожали… Он разделся под тулупом, но и это не помогло. Озноб становился все сильней и сильней.
Тит
на тонких ножках подошел к постели и замахал
руками, потом вырос до потолка и обратился в мельницу. Отец Христофор, не такой, каким он сидел в бричке, а в полном облачении и с кропилом в
руке, прошелся вокруг мельницы, покропил ее святой водой, и она перестала махать. Егорушка, зная, что это бред, открыл глаза.
В его тяжелой голове путались мысли, во рту было сухо и противно от металлического вкуса. Он оглядел свою шляпу, поправил
на ней павлинье перо и вспомнил, как ходил с мамашей покупать эту шляпу. Сунул он
руку в карман и достал оттуда комок бурой, липкой замазки. Как эта замазка попала ему в карман? Он подумал, понюхал: пахнет медом. Ага, это еврейский пряник! Как он, бедный, размок!
Он помог Егорушке раздеться, дал ему подушку и укрыл его одеялом, а поверх одеяла пальто Ивана Иваныча, затем отошел
на цыпочках и сел за стол. Егорушка закрыл глаза, и ему тотчас же стало казаться, что он не в номере, а
на большой дороге около костра; Емельян махнул
рукой, а Дымов с красными глазами лежал
на животе и насмешливо глядел
на Егорушку.
— Господи! — удивилась старуха, всплескивая
руками. — Она уж давно
на квартире живет! Уж годов восемь, как свой дом зятю отказала. Что вы!
— Идите все прямо, прямо, прямо… Вот как пройдете красненький домичек, так
на левой
руке будет переулочек. Так вы идите в этот переулочек и глядите третьи ворота справа…
Наступило молчание. Полная женщина уставилась бессмысленно
на Ивана Иваныча, как бы не веря или не понимая, потом вся вспыхнула и всплеснула
руками; из фартука ее посыпался овес, из глаз брызнули слезы.
— Господи! — сказала она, ломая
руки. — Олечкин сыночек! Вот радость-то! Совсем мать! Чистая мать! Да что ж вы
на дворе стоите? Пожалуйте в комнаты!
На другой день утром приходили прощаться Иван Иваныч и о. Христофор. Настасья Петровна обрадовалась и собралась было ставить самовар, но Иван Иваныч, очень спешивший, махнул
рукой и сказал...