Неточные совпадения
Все трое зашли в ресторан и,
не снимая пальто,
выпили у буфета по две рюмки водки. Перед тем,
как выпить по второй, Васильев заметил у себя в водке кусочек пробки, поднес рюмку к глазам, долго глядел в нее и близоруко хмурился. Медик
не понял его выражения и сказал...
Они и
поют, и страстно любят театр, и рисуют, и много говорят, и
пьют, и голова у них
не болит на другой день после этого; они и поэтичны, и распутны, и нежны, и дерзки; они умеют и работать, и возмущаться, и хохотать без причины, и говорить глупости; они горячи, честны, самоотверженны и
как люди ничем
не хуже его, Васильева, который сторожит каждый свой шаг и каждое свое слово, мнителен, осторожен и малейший пустяк готов возводить на степень вопроса.
— Потому, что я
не умею держать себя здесь. К тому же мне скучно и противно. Что тут веселого? Хоть бы люди
были, а то дикари и животные. Я ухожу,
как угодно.
— Ну, ну, голубчик… — сказал художник и поцеловал его в шею. —
Не капризничай… Гри-Гри,
будь товарищем! Вместе пришли, вместе и уйдем.
Какой ты скот, право.
— Просил, когда нечем
было платить за ученье. Хотя бы даже
не просил, это так понятно. Нищий,
как бы ни
было, свободный человек, а вы раба.
«Порок
есть, — думал он, — но нет ни сознания вины, ни надежды на спасение. Их продают, покупают, топят в вине и в мерзостях, а они,
как овцы, тупы, равнодушны и
не понимают. Боже мой, боже мой!»
Для него также ясно
было, что всё то, что называется человеческим достоинством, личностью, образом и подобием божиим, осквернено тут до основания, «вдрызг»,
как говорят пьяницы, и что виноваты в этом
не один только переулок да тупые женщины.
— Зачем вы тут стоите? Отчего же вы
не возмущаетесь,
не негодуете? Ведь вы веруете в бога и знаете, что это грешно, что за это люди пойдут в ад, отчего же вы молчите? Правда, они вам чужие, но ведь и у них
есть отцы, братья, точно такие же,
как вы…
Прав ли приятель —
не знаю, но то, что переживал Васильев, когда ему казалось, что вопрос решен,
было очень похоже на вдохновение. Он плакал, смеялся, говорил вслух те слова,
какие он скажет завтра, чувствовал горячую любовь к тем людям, которые послушаются его и станут рядом с ним на углу переулка, чтобы проповедовать; он садился писать письма, давал себе клятвы…
Всё это
было похоже на вдохновение уж и потому, что продолжалось недолго. Васильев скоро устал. Лондонские, гамбургские, варшавские своею массою давили его,
как горы давят землю; он робел перед этой массой, терялся; вспоминал он, что у него нет дара слова, что он труслив и малодушен, что равнодушные люди едва ли захотят слушать и понимать его, студента-юриста третьего курса, человека робкого и ничтожного, что истинное апостольство заключается
не в одной только проповеди, но и в делах…
Полежав, он встал и, ломая руки, прошелся
не из угла в угол,
как обыкновенно, а по квадрату, вдоль стен. Мельком он поглядел на себя в зеркало. Лицо его
было бледно и осунулось, виски впали, глаза
были больше, темнее, неподвижнее, точно чужие, и выражали невыносимое душевное страдание.
На половину вопросов,
какие обыкновенно задаются старательными докторами, можно
не отвечать без всякого ущерба для здоровья, но у Михаила Сергеича, у медика и художника
были такие лица,
как будто если бы Васильев
не ответил хотя бы на один вопрос, то всё бы погибло.
— Может
быть, все вы и правы! — сказал Васильев, поднимаясь и начиная ходить из угла в угол. — Может
быть! Но мне всё это кажется удивительным! Что я
был на двух факультетах — в этом видят подвиг; за то, что я написал сочинение, которое через три года
будет брошено и забудется, меня превозносят до небес, а за то, что о падших женщинах я
не могу говорить так же хладнокровно,
как об этих стульях, меня лечат, называют сумасшедшим, сожалеют!
Неточные совпадения
Он весел
был. Чрез две недели // Назначен
был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему
не снились никогда. // Меж тем
как мы, враги Гимена, // В домашней жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной жизни
был рожден.
Я плачу… если вашей Тани // Вы
не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь
было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело?
какая малость! //
Как с вашим сердцем и умом //
Быть чувства мелкого рабом?
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее
не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни
было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов
не приезжать». — // «Но куча
будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто
будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «
Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Решась кокетку ненавидеть, // Кипящий Ленский
не хотел // Пред поединком Ольгу видеть, // На солнце, на часы смотрел, // Махнул рукою напоследок — // И очутился у соседок. // Он думал Оленьку смутить, // Своим приездом поразить; //
Не тут-то
было:
как и прежде, // На встречу бедного певца // Прыгнула Оленька с крыльца, // Подобна ветреной надежде, // Резва, беспечна, весела, // Ну точно та же,
как была.