На Трубной площади приятели простились и разошлись. Оставшись один, Васильев быстро зашагал по бульвару. Ему было страшно потемок, страшно снега, который хлопьями валил на землю и, казалось, хотел засыпать весь мир; страшно было фонарных огней, бледно мерцавших сквозь снеговые облака. Душою его овладел безотчетный, малодушный страх. Попадались изредка навстречу прохожие, но он пугливо сторонился от них. Ему казалось, что отовсюду идут и отовсюду глядят на него женщины, только женщины…
Лампа, в которой выгорел керосин, стала чадить. Васильев не заметил этого. Он опять зашагал, продолжая думать. Теперь уж он поставил вопрос иначе: что нужно сделать, чтобы падшие женщины перестали быть нужны? Для этого необходимо, чтобы мужчины, которые их покупают и убивают, почувствовали всю безнравственность своей рабовладельческой роли и ужаснулись. Надо спасать мужчин.
Рассерженный и слегка испуганный Фома с трудом вырвался из липких объятий Иуды и быстро зашагал вперед, но вскоре замедлил шаги, стараясь понять происшедшее.
– Абсолютно! – Она повернулась быстро зашагала прочь по коридору. – Пойдем, – бросила она через плечо, взмахнув планшетом. – Я хочу продолжить тестирование.
И подруги быстро зашагали прочь от развалин, натягивая на ходу сарафаны и прислушиваясь к ругани незадачливых преследователей.
– Абсолютно! – Она повернулась быстро зашагала прочь по коридору. – Пойдем, – бросила она через плечо, взмахнув планшетом. – Я хочу продолжить тестирование.
Затем он встряхнулся и, призывно махнув, решительно зашагал дальше.