Неточные совпадения
Как раз против города, в двух-трех верстах от берега, стоит пароход «Байкал»,
на котором я пойду в Татарский пролив, но говорят, что он отойдет
дня через четыре или пять, не раньше, хотя
на его мачте уже развевается отходный флаг.
И мысль, что каторга уже близка, что через несколько
дней я высажусь
на сахалинскую почву, не имея с собой ни одного рекомендательного письма, что меня могут попросить уехать обратно, — эта мысль неприятно волнует меня.
День был тихий и ясный.
На палубе жарко, в каютах душно; в воде +18°. Такую погоду хоть Черному морю впору.
На правом берегу горел лес; сплошная зеленая масса выбрасывала из себя багровое пламя; клубы дыма слились в длинную, черную, неподвижную полосу, которая висит над лесом… Пожар громадный, но кругом тишина и спокойствие, никому нет
дела до того, что гибнут леса. Очевидно, зеленое богатство принадлежит здесь одному только богу.
И в самом
деле, справа, при самом повороте в Лиман, где
на отмели приютилась гиляцкая деревушка,
на двух лодках несутся к нам какие-то странные существа, вопят
на непонятном языке и чем-то машут.
Что перешеек и полуостров Сахалин — не мифы, а существовали когда-то
на самом
деле, в настоящее время уже доказано.
На другой
день рано утром пошли дальше при совершенно тихой и теплой погоде.
Прежнее деление его
на северный, средний и южный неудобно в практическом отношении, и теперь
делят только
на северный и южный.
Переночевавши в де-Кастри, мы
на другой
день, 10 июля, в полдень пошли поперек Татарского пролива к устью Дуйки, где находится Александровский пост.
Возле пристани по берегу, по-видимому без
дела, бродило с полсотни каторжных: одни в халатах, другие в куртках или пиджаках из серого сукна. При моем появлении вся полсотня сняла шапки — такой чести до сих пор, вероятно, не удостоивался еще ни один литератор.
На берегу стояла чья-то лошадь, запряженная в безрессорную линейку. Каторжные взвалили мой багаж
на линейку, человек с черною бородой, в пиджаке и в рубахе навыпуск, сел
на козлы. Мы поехали.
И в самом
деле неинтересно глядеть: в окно видны грядки с капустною рассадой, около них безобразные канавы, вдали маячит тощая, засыхающая лиственница. Охая и держась за бока, вошел хозяин и стал мне жаловаться
на неурожаи, холодный климат, нехорошую, землю. Он благополучно отбыл каторгу и поселение, имел теперь два дома, лошадей и коров, держал много работников и сам ничего не делал, был женат
на молоденькой, а главное, давно уже имел право переселиться
на материк — и все-таки жаловался.
Доктор пригласил меня переехать к нему, и в тот же
день вечером я поселился
на главной улице поста, в одном из домов, ближайших к присутственным местам.
Доктор рассказал мне, что незадолго до моего приезда, во время медицинского осмотра скота
на морской пристани, у него произошло крупное недоразумение с начальником острова и что будто бы даже в конце концов генерал замахнулся
на него палкой;
на другой же
день он был уволен по прошению, которого не подавал.
На другой
день я был с визитом у начальника острова В. О. Кононовича.
Движение
на улицах здесь гораздо значительнее, чем в наших уездных городах, и это легко объяснить приготовлениями к встрече начальника края, главным же образом — преобладанием в здешнем населении рабочего возраста, который большую часть
дня проводит вне дома.
На другой же
день по приезде генерал-губернатор приступил к осмотру тюрем и поселений.
Говорили каждый за себя или один за всё селение, и так как ораторское искусство процветает
на Сахалине, то
дело не обошлось и без речей; в Дербинском поселенец Маслов в своей речи несколько раз назвал начальство «всемилостивейшим правительством».
В тот же
день я присутствовал
на торжественном обеде в квартире начальника острова.
Дни стояли хорошие, с ясным небом и с прозрачным воздухом, похожие
на наши осенние
дни.
Слова «женат, вдов, холост»
на Сахалине еще не определяют семейного положения; здесь очень часто женатые бывают обречены
на одинокую безбрачную жизнь, так как супруги их живут
на родине и не дают им развода, а холостые и вдовые живут семейно и имеют по полдюжине детей; поэтому ведущих холостую жизнь не формально, а
на самом
деле, хотя бы они значились женатыми, я считал не лишним отмечать словом «одинок».
В настоящее время Александровск занимает
на плане площадь около двух квадратных верст; но так как он уже слился со Слободкой и одною своею улицей подходит к селению Корсаковскому, чтобы в самом недалеком будущем слиться с ним, то размеры его в самом
деле более внушительны.
У мастеров предложение несоизмеримо превышает спрос, а чернорабочие, например плотники, работают за 10 коп. в
день на своих харчах.
Население здесь перебивается кое-как, но оно тем не менее все-таки каждый
день пьет чай, курит турецкий табак, ходит в вольном платье, платит за квартиры; оно покупает дома у крестьян, отъезжающих
на материк, и строит новые.
В хорошую теплую погоду, которая здесь бывает не часто, тюрьма вентилируется превосходно: окна и двери открываются настежь, и арестанты большую часть
дня проводят
на дворе или далеко вне тюрьмы.
Приказывать каторжному, чтобы он не приносил
на ногах грязи и навоза, не плевал бы
на пол и не разводил клопов —
дело невозможное.
Она отучает его мало-помалу от домовитости, то есть того самого качества, которое нужно беречь в каторжном больше всего, так как по выходе из тюрьмы он становится самостоятельным членом колонии, где с первого же
дня требуют от него,
на основании закона и под угрозой наказания, чтобы он был хорошим хозяином и добрым семьянином.
Отдача каторжных в услужение частным лицам находится в полном противоречии со взглядом законодателя
на наказание: это — не каторга, а крепостничество, так как каторжный служит не государству, а лицу, которому нет никакого
дела до исправительных целей или до идеи равномерности наказания; он — не ссыльнокаторжный, а раб, зависящий от воли барина и его семьи, угождающий их прихотям, участвующий в кухонных дрязгах.
Конечно, не было бы жаль никаких затрат, если бы мастерские здесь были школами, где каторжные учились бы мастерствам;
на самом же
деле, в литейной и слесарной работают не каторжные, а опытные мастера-поселенцы, состоящие
на положении младших надзирателей, с жалованьем по 18 руб. в месяц.
У него была только одна прислуга, старуха-хохлушка, каторжная, и изредка, этак раз в
день, наведывался к нему каторжный Егор, дровотаск, который прислугою его не считался, но «из уважения» приносил дров, убирал помои
на кухне и вообще исполнял обязанности, которые были не под силу старушке.
На другой
день Покрова нас судили в городе.
На другой
день стали вывозить народ
на баржах
на берег.
Дня два отдыхали,
на третий в баню, а
на четвертый работать погнали.
Днем маяк, если посмотреть
на него снизу, — скромный белый домик с мачтой и с фонарем, ночью же он ярко светит в потемках, и кажется тогда, что каторга глядит
на мир своим красным глазом.
На горе же, в виду моря и красивых оврагов, всё это становится донельзя пошло и грубо, как оно и есть
на самом
деле.
Я не знаю, где теперь эта коллекция и кто изучает по ней фауну Сахалина, но по немногим оставшимся экземплярам, в высшей степени изящным, и по рассказам я мог судить о богатстве коллекции и о том, сколько знания, труда и любви затрачено доктором Супруненко
на это полезное
дело.
Это оттого, что они приезжали
на Сахалин, находясь еще под свежим впечатлением цейлонской и японской или амурской природы, и оттого, что они начинали с Александровска и Дуэ, где природа в самом
деле жалка.
Веселее и приветливее всех смотрит казенный дом, где живет надзиратель Убьенных, маленький, тщедушный солдатик, с выражением, которое вполне подходит к его фамилии;
на лице у него в самом
деле что-то убиенное, горько-недоумевающее.
На самом же
деле это не так.
Почва здесь — вершковый слой перегноя, а подпочва — галька, которая в жаркие
дни нагревается так сильно, что сушит корни растений, а в дождливую пору не пропускает влаги, так как лежит
на глине; от этого корни гниют.
Семена, взятые из казны в долг для посева, значатся в подворной описи посеянными,
на самом же
деле они наполовину съедены, и сами поселенцы в разговоре не скрывают этого.
А
на другой
день опять та же история.
Это каторжный, старик, который с первого же
дня приезда своего
на Сахалин отказался работать, и перед его непобедимым, чисто звериным упрямством спасовали все принудительные меры; его сажали в темную, несколько раз секли, но он стоически выдерживал наказание и после каждой экзекуции восклицал: «А все-таки я не буду работать!» Повозились с ним и в конце концов бросили.
На практике бессрочный, приговоренный к работам в рудниках, сидел без
дела в тюрьме, приговоренный к четырехлетней каторге
на заводах работал в руднике, а в тобольской каторжной тюрьме арестанты занимались переноскою с одного места
на другое ядер, пересыпкой песка и т. п.
По контракту, заключенному в 1875 г.
на 24 года, общество пользуется участком
на западном берегу Сахалина
на две версты вдоль берега и
на одну версту в глубь острова; ему предоставляются бесплатно свободные удобные места для склада угля в Приморской области я прилегающих к ней островах; нужный для построек и работ строительный материал общество получает также бесплатно; ввоз всех предметов, необходимых для технических и хозяйственных работ и устройства рудников, предоставляется беспошлинно; за каждый пуд угля, покупаемый морским ведомством, общество получает от 15 до 30 коп.; ежедневно в распоряжение общества командируется для работ не менее 400 каторжных; если же
на работы будет выслано меньше этого числа, то за каждого недостающего рабочего казна платит обществу штрафу один рубль в
день; нужное обществу число людей может быть отпускаемо и
на ночь.
Без резерва же не обойтись, так как в контракте оговорены
на каждый
день «способные к труду» каторжные.
От усмотрения этой последней зависит назначение
на работы, количество и степень напряжения труда
на каждый
день и для каждого отдельного каторжного; от нее, по самой постановке
дела, зависит наблюдать за тем, чтобы арестанты несли наказание равномерно; тюремная же администрация оставляет за собою только надзор за поведением и предупреждение побегов, в остальном же, по необходимости, умывает руки.
В 1889-90 г. каждый каторжный добывал, в среднем, 10,8 п. в
день,
на 4,2 пуда менее нормы, установленной рудничною администрацией.
Сколько благодаря этому
на каторге пессимистов, угрюмых сатириков, которые с серьезными, злыми лицами толкуют без умолку о людях, о начальстве, о лучшей жизни, а тюрьма слушает и хохочет, потому что в самом
деле выходит смешно.
Ему даны были нарта собак,
дней на 35 сухарей, чаю да сахару, маленький ручной компас и вместе с крестом Невельского ободрение, что «если есть сухарь, чтоб утолить голод, и кружка воды напиться, то с божией помощью
дело делать еще возможно».
На другой
день утром судьба наградила его неожиданным зрелищем: в устье у входа в залив стояло темное судно с белыми бортами, с прекрасною оснасткой и рубкой;
на носу сидел живой привязанный орел.
На Петров
день в чайнике замерзла вода.]