Неточные совпадения
И мысль, что каторга уже близка, что через несколько дней я высажусь на сахалинскую почву, не имея с
собой ни одного рекомендательного письма, что меня
могут попросить уехать обратно, — эта мысль неприятно волнует меня.
И возникло то, без чего Сахалин обойтись бы не
мог, а именно город, сахалинский Париж, где находит
себе соответствующие общество и обстановку и кусок хлеба городская публика, которая
может дышать только городским воздухом и заниматься только городскими делами.
Каждый чиновник, даже состоящий в чине канцелярского служителя, насколько я
мог убедиться,
может брать
себе неограниченное количество прислуги.
Во-вторых, чиновники здесь, на Сахалине, получают хорошее жалованье и
могут нанимать
себе прислугу из среды поселенцев, крестьян из ссыльных и женщин свободного состояния, которые в большинстве случаев нуждаются и потому не отказались бы от заработка.
На такой почве, по-видимому, без вреда для
себя могут уживаться только растения с крепкими, глубоко сидящими корнями, как, например, лопухи, а из культурных только корнеплоды, брюква и картофель, для которых к тому же почва обрабатывается лучше и глубже, чем для злаков.
Хозяев и домочадцев я заставал дома; все ничего не делали, хотя никакого праздника не было, и, казалось бы, в горячую августовскую пору все, от мала до велика,
могли бы найти
себе работу в поле или на Тыми, где уже шла периодическая рыба.
Костин, поселенец, спасается в землянке: сам не выходит наружу и никого к
себе не пускает, и всё молится. Поселенца Горбунова зовут все «рабом божиим», потому что на воле он был странником; по профессии он маляр, но служит пастухом в Третьей Пади, быть
может, из любви к одиночеству и созерцанию.
— Приходи так — я
могу, а жить постоянно — нет; ты женатый, а мое дело женское, должна я о
себе подумать, пристроиться за хорошего человека.
Из жалости им были даны из тюрьмы старые топоры, чтобы они
могли нарубить
себе лесу.
Собственно для ссыльной колонии неудавшийся опыт пока
может быть поучителен в двух отношениях: во-первых, вольные поселенцы сельским хозяйством занимались недолго и в последние десять лет до переезда на материк промышляли только рыбною ловлей и охотой; и в настоящее время Хомутов, несмотря на свой преклонный возраст, находит для
себя более подходящим и выгодным ловить осетров и стрелять соболей, чем сеять пшеницу и сажать капусту; во-вторых, удержать на юге Сахалина свободного человека, когда ему изо дня в день толкуют, что только в двух днях пути от Корсаковска находится теплый и богатый Южно-Уссурийский край, — удержать свободного человека, если, к тому же, он здоров и полон жизни, невозможно.
Он привел с
собою свою жену, и сколько я
мог понять, с целью пожертвовать верностью ее супружескому ложу и тем выманить у меня хорошие подарки.
В самом деле, трудно ведь допустить, чтобы поселенец
мог в одно и то же время строить
себе избу, готовить землю под пашню и вместе с тем ежедневно добывать
себе кусок хлеба.
Для тех поселенцев, которые «вели
себя совершенно одобрительно, занимались полезным трудом и приобрели оседлость», десятилетний срок
может быть сокращен до шести лет.
В большинстве это люди, уже утомленные жизнью, скромные, грустные, и когда глядишь на них, то никак не
можешь представить
себе их в роли уголовных преступников.
«Устава о ссыльных», мужья-евреи не
могут следовать в ссылку за своими осужденными женами, и последним предоставляется брать с
собой лишь грудных детей, и то не иначе, как с согласия мужей.]
Помимо того что цифры эти
могут быть неверны, значение их умаляется еще тем, что земля распределена между владельцами крайне неравномерно: приехавшие из России с деньгами или нажившие
себе состояние кулачеством имеют по 3–5 и даже 8 десятин пахотной земли, и есть немало хозяев, особенно в Корсаковском округе, у которых всего по нескольку квадратных сажен.
Каторжные чернорабочие обыкновенно в церковь не ходят, так как каждым праздничным днем пользуются для того, чтобы отдохнуть, починиться, сходить по ягоды; к тому же церкви здешние тесны, и как-то само
собою установилось, что ходить в церковь
могут только одетые в вольное платье, то есть одна так называемая чистая публика.
Белый, придя к смотрителю маяка, поглядел на
себя в зеркало, то заметил на голове седину, которой раньше не было; солдат уснул, и его никак не
могли разбудить в продолжение 40 часов.]
О Сахалине, о здешней земле, людях, деревьях, о климате говорят с презрительным смехом, отвращением и досадой, а в России всё прекрасно и упоительно; самая смелая мысль не
может допустить, чтобы в России
могли быть несчастные люди, так как жить где-нибудь в Тульской или Курской губернии, видеть каждый день избы, дышать русским воздухом само по
себе есть уже высшее счастье.
Если бы была какая-нибудь возможность отнять у ссыльного надежду на побег как на единственный способ изменить свою судьбу, вернуться с погоста, то его отчаяние, не находя выхода, быть
может, проявляло бы
себя как-нибудь иначе и, конечно, в более жестокой и ужасной форме, чем побег.
Некоторые приезжают уже больными или привозят с
собой зародыш болезни; так, в метрической книге записан умершим от прогрессивного паралича каторжный Городов, осужденный за заранее обдуманное убийство, которое, быть
может, совершил он, уже будучи больным.
Неточные совпадения
Как рано
мог он лицемерить, // Таить надежду, ревновать, // Разуверять, заставить верить, // Казаться мрачным, изнывать, // Являться гордым и послушным, // Внимательным иль равнодушным! // Как томно был он молчалив, // Как пламенно красноречив, // В сердечных письмах как небрежен! // Одним дыша, одно любя, // Как он умел забыть
себя! // Как взор его был быстр и нежен, // Стыдлив и дерзок, а порой // Блистал послушною слезой!
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! //
Могу ли их
себе представить // С «Благонамеренным» в руках! // Я шлюсь на вас, мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, // Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его так мило искажали, // И в их устах язык чужой // Не обратился ли в родной?
Быть
может, он для блага мира // Иль хоть для славы был рожден; // Его умолкнувшая лира // Гремучий, непрерывный звон // В веках поднять
могла. Поэта, // Быть
может, на ступенях света // Ждала высокая ступень. // Его страдальческая тень, // Быть
может, унесла с
собою // Святую тайну, и для нас // Погиб животворящий глас, // И за могильною чертою // К ней не домчится гимн времен, // Благословение племен.
Мечтам и годам нет возврата; // Не обновлю души моей… // Я вас люблю любовью брата // И,
может быть, еще нежней. // Послушайте ж меня без гнева: // Сменит не раз младая дева // Мечтами легкие мечты; // Так деревцо свои листы // Меняет с каждою весною. // Так, видно, небом суждено. // Полюбите вы снова: но… // Учитесь властвовать
собою: // Не всякий вас, как я, поймет; // К беде неопытность ведет».
«Мой дядя самых честных правил, // Когда не в шутку занемог, // Он уважать
себя заставил // И лучше выдумать не
мог. // Его пример другим наука; // Но, боже мой, какая скука // С больным сидеть и день и ночь, // Не отходя ни шагу прочь! // Какое низкое коварство // Полуживого забавлять, // Ему подушки поправлять, // Печально подносить лекарство, // Вздыхать и думать про
себя: // Когда же черт возьмет тебя!»