Невысокий процент детей старших возрастов среди сахалинских уроженцев объясняется и детскою смертностью и тем, что в прошлые годы было на острове
меньше женщин и потому меньше рождалось детей, но больше всего виновата тут эмиграция.
Неточные совпадения
Это
маленькая, худенькая, уже седеющая
женщина с помятым, старушечьим лицом.
Здесь, как и в богатой Александровской слободке, мы находим высокий процент старожилов,
женщин и грамотных, большое число
женщин свободного состояния и почти ту же самую «историю прошлого», с тайною продажей спирта, кулачеством и т. п.; рассказывают, что в былое время тут в устройстве хозяйств также играл заметную роль фаворитизм, когда начальство легко давало в долг и скот, и семена, и даже спирт, и тем легче, что корсаковцы будто бы всегда были политиканами и даже самых
маленьких чиновников величали вашим превосходительством.
Семейно живут 41, причем 21 пара состоит в незаконном браке.
Женщин свободного состояния только 10, то есть в 16 раз
меньше, чем в Рыковском, и даже в 4 раза
меньше, чем в такой щели, как Дуэ.
Как бы то ни было,
женщин поступает в колонию
меньше мужчин, и даже несмотря на ежегодно прибывающие партии
женщин свободного состояния, мужчины все-таки дают подавляющий перевес.
При распределении вовсе не думают о сельскохозяйственной колонии, и потому на Сахалине, как я уже говорил,
женщины распределены по округам крайне неравномерно, и притом чем хуже округ, чем
меньше надежды на успехи колонизации, тем больше в нем
женщин: в худшем, Александровском, на 100 мужчин приходится 69
женщин, в среднем, Тымовском — 47, и в лучшем, Корсаковском — только 36.
А так как из двух местностей с одинаковыми коэффициентами общей рождаемости плодовитость
женщин в той выше, в которой их относительно
меньше, то, очевидно, можно признать также еще, что плодовитость
женщин на Сахалине значительно выше, чем в России вообще.
Каторжным, как мужчинам, так и
женщинам, выдается по армяку и полушубку ежегодно, между тем солдат, который работает на Сахалине не
меньше каторжного, получает мундир на три, а шинель на два года; из обуви арестант изнашивает в год четыре пары чирков и две пары бродней, солдат же — одну пару голенищ и 2 1/2 подошв.
Чем
меньше женщину мы любим, // Тем легче нравимся мы ей // И тем ее вернее губим // Средь обольстительных сетей. // Разврат, бывало, хладнокровный // Наукой славился любовной, // Сам о себе везде трубя // И наслаждаясь не любя. // Но эта важная забава // Достойна старых обезьян // Хваленых дедовских времян: // Ловласов обветшала слава // Со славой красных каблуков // И величавых париков.
Тетушка Анны Сергеевны, княжна Х……я, худенькая и
маленькая женщина с сжатым в кулачок лицом и неподвижными злыми глазами под седою накладкой, вошла и, едва поклонившись гостям, опустилась в широкое бархатное кресло, на которое никто, кроме ее, не имел права садиться. Катя поставила ей скамейку под ноги: старуха не поблагодарила ее, даже не взглянула на нее, только пошевелила руками под желтою шалью, покрывавшею почти все ее тщедушное тело. Княжна любила желтый цвет: у ней и на чепце были ярко-желтые ленты.
Самгин старался не смотреть на него, но смотрел и ждал, что старичок скажет что-то необыкновенное, но он прерывисто, тихо и певуче бормотал еврейские слова, а красные веки его мелко дрожали. Были и еще старики, старухи с такими же обнаженными глазами.
Маленькая женщина, натягивая черную сетку на растрепанные рыжие волосы одной рукой, другой размахивала пред лицом Самгина, кричала:
Может быть, он и тогда, при жизни мужа, уж думал:"Мерзавец этот Савка! какую штучку поддел! вон как она ходит! ишь! ишь! так по струнке и семенит ножками!"И кто же знает, может быть, он этому Савке, другу своему, даже подсыпал чего-нибудь, чтоб поскорей завладеть этою
маленькою женщиной, которая так охотно пойдет за тем, кто первый возьмет ее за ручку, и потом всю жизнь будет семенить ножками по струнке супружества!
Неточные совпадения
Теперь вдова, чахоточная, жалкая
женщина…. трое
маленьких сирот, голодные… в доме пусто… и еще одна дочь есть…
Но отчего же так? Ведь она госпожа Обломова, помещица; она могла бы жить отдельно, независимо, ни в ком и ни в чем не нуждаясь? Что ж могло заставить ее взять на себя обузу чужого хозяйства, хлопот о чужих детях, обо всех этих мелочах, на которые
женщина обрекает себя или по влечению любви, по святому долгу семейных уз, или из-за куска насущного хлеба? Где же Захар, Анисья, ее слуги по всем правам? Где, наконец, живой залог, оставленный ей мужем,
маленький Андрюша? Где ее дети от прежнего мужа?
Княгиня была
женщина лет сорока пяти,
маленькая, тщедушная, сухая и желчная, с серо-зелеными неприятными глазками, выражение которых явно противоречило неестественно-умильно сложенному ротику. Из-под бархатной шляпки с страусовым пером виднелись светло-рыжеватые волосы; брови и ресницы казались еще светлее и рыжеватее на нездоровом цвете ее лица. Несмотря на это, благодаря ее непринужденным движениям, крошечным рукам и особенной сухости во всех чертах общий вид ее имел что-то благородное и энергическое.
«Да, да, как это было? — думал он, вспоминая сон. — Да, как это было? Да! Алабин давал обед в Дармштадте; нет, не в Дармштадте, а что-то американское. Да, но там Дармштадт был в Америке. Да, Алабин давал обед на стеклянных столах, да, — и столы пели: Il mio tesoro, [Мое сокровище,] и не Il mio tesoro, a что-то лучше, и какие-то
маленькие графинчики, и они же
женщины», вспоминал он.
Действительно, за чаем, который им принесли на столике — подносе в прохладную
маленькую гостиную, между двумя
женщинами завязался a cosy chat, какой и обещала княгиня Тверская до приезда гостей. Они пересуживали тех, кого ожидали, и разговор остановился на Лизе Меркаловой.