Неточные совпадения
Невельская отдала свою единственную корову
во всеобщее распоряжение;
всё, что было свежего, поступало в общую пользу.
В де-Кастри выгружают на небольшие баржи-шаланды, которые могут приставать к берегу только
во время прилива и потому нагруженные часто садятся на мель; случается, что благодаря этому пароход простаивает из-за какой-нибудь сотни мешков муки
весь промежуток времени между отливом и приливом.
Во время хорошего шторма, как говорят, волна иногда хватает до окон домика и брызги долетают даже до мачтовой peu, причем дрожит
вся пристань.
Его белье, пропитанное насквозь кожными отделениями, не просушенное и давно не мытое, перемешанное со старыми мешками и гниющими обносками, его портянки с удушливым запахом пота, сам он, давно не бывший в бане, полный вшей, курящий дешевый табак, постоянно страдающий метеоризмом; его хлеб, мясо, соленая рыба, которую он часто вялит тут же в тюрьме, крошки, кусочки, косточки, остатки щей в котелке; клопы, которых он давит пальцами тут же на нарах, —
всё это делает казарменный воздух вонючим, промозглым, кислым; он насыщается водяными парами до крайней степени, так что
во время сильных морозов окна к утру покрываются изнутри слоем льда и в казарме становится темно; сероводород, аммиачные и всякие другие соединения мешаются в воздухе с водяными парами и происходит то самое, от чего, по словам надзирателей, «душу воротит».
Например, нагрузка и выгрузка пароходов, не требующие в России от рабочего исключительного напряжения сил, в Александровске часто представляются для людей истинным мучением; особенной команды, подготовленной и выученной специально для работ на море, нет; каждый раз берутся
всё новые люди, и оттого случается нередко наблюдать
во время волнения страшный беспорядок; на пароходе бранятся, выходят из себя, а внизу, на баржах, бьющихся о пароход, стоят и лежат люди с зелеными, искривленными лицами, страдающие от морской болезни, а около барж плавают утерянные весла.
Во всяком случае, в 1890 г., когда я был на Сахалине,
все чиновники, даже не имеющие никакого отношения к тюремному ведомству (например, начальник почтово-телеграфной конторы), пользовались каторжными для своего домашнего обихода в самых широких размерах, причем жалованья этой прислуге они не платили, и кормилась она на счет казны.
Здесь слишком заметно увлечение вещью; гремят колеса и молот и свистят локомобили только
во имя качества вещи и сбыта ее; коммерческие и художественные соображения не имеют здесь никакого отношения к наказанию, а между тем на Сахалине, как и везде на каторге, всякое предприятие должно иметь своею ближайшею и отдаленною целью только одно — исправление преступника, и здешние мастерские должны стремиться к тому, чтобы сбывать на материк прежде
всего не печные дверцы и не краны, а полезных людей и хорошо подготовленных мастеров.
Владивостокский городской голова как-то сказал мне, что у них
во Владивостоке и вообще по
всему восточному побережью «нет никакого климата», про Сахалин же говорят, что климата здесь нет, а есть дурная погода, и что этот остров — самое ненастное место в России.
В настоящее время
все хозяева получают арестантский паек, но чем они будут питаться впоследствии, пока неизвестно; на хлебопашество же,
во всяком случае, надежды плохие.
Для Рыковского, при существующем количестве земли, годной для хлебопашества, и при условиях здешней урожайности, принимая даже
во внимание возможные заработки, двухсот хозяев было бы, как говорится, за глаза, а между тем их тут вместе с сверхштатными более пятисот, и каждый год начальство будет приваливать
всё новых и новых.
Этою очень короткою историей восьми сахалинских Робинзонов исчерпываются
все данные, относящиеся к вольной колонизации Северного Сахалина. Если необыкновенная судьба пяти хвостовских матросов и Кемца с двумя беглыми похожа на попытку к вольной колонизации, то эту попытку следует признать ничтожною и
во всяком случае неудавшеюся. Поучительна она для нас разве в том отношении, что
все восемь человек, жившие на Сахалине долго, до конца дней своих, занимались не хлебопашеством, а рыбным и звериным промыслом.
Тут я записал девять стариков в возрасте от 65 до 85 лет. Один из них, Ян Рыцеборский, 75 лет, с физиономией солдата времен очаковских, до такой степени стар, что, вероятно, уже не помнит, виноват он или нет, и как-то странно было слышать, что
всё это бессрочные каторжники, злодеи, которых барон А. Н. Корф, только
во внимание к их преклонным летам, приказал перевести в поселенцы.
Обыкновенно они бывают защищены от холодных ветров, и в то время как на соседних горах и трясинах растительность поражает своею скудостью и мало отличается от полярной, здесь, в еланях, мы встречаем роскошные рощи и траву раза в два выше человеческого роста; в летние, не пасмурные дни земля здесь, как говорится, парит,
во влажном воздухе становится душно, как в бане, и согретая почва гонит
все злаки в солому, так что в один месяц, например, рожь достигает почти сажени вышины.
В казенной ведомости показано жителей только 7: 6 м. и 1 ж. В Сиске я не был, но вот выдержка из чужого дневника: «Как селение, так и местность самая безотрадная; прежде
всего, отсутствие хорошей воды, дров; жители пользуются из колодцев, в которых
во время дождей вода красная, тундровая.
Крузенштерн пришел от них в совершенный восторг; перечислив их прекрасные душевные качества, он заключает: «Такие подлинно редкие качества, коими обязаны они не возвышенному образованию, но одной только природе, возбудили
во мне то чувствование, что я народ сей почитаю лучшим из
всех прочих, которые доныне мне известны».
Мне рассказывали, что когда одна женщина
во Владимировке не захотела идти в сожительницы и заявила, что она пришла сюда на каторгу, чтобы работать, а не для чего-нибудь другого, то ее слова будто бы привели
всех в недоумение.
Бывают и ссоры, и драки, и дело доходит до синяков, но
всё же поселенец учит свою сожительницу с опаской, так как сила на ее стороне: он знает, что она у него незаконная и
во всякое время может бросить его и уйти к другому.
Всех вообще в колонии двадцатилетков 27: из них 13 присланы сюда на каторгу, 7 прибыли добровольно за мужьями и 7 — сыновья ссыльных, молодые люди, уже знающие дорогу
во Владивосток и на Амур.
Во всяком случае, в колонии не остаются ни пришлые, ни местные уроженцы, и поэтому
все сахалинские посты и селения до настоящего времени вернее было бы называть не колонией, а местами временного водворения.
Так,
вся громадная площадь между Такойскою долиной и Маукой — местами культурными — занята трясиной совершенно безнадежной; быть может, удастся провести по этой трясине дороги, но изменить ее суровый климат не
во власти человеческой.
Если он уснул
во время обеда, продал или проиграл в карты свой пай, или испортилась у него провизия, размок на дожде хлеб, то
всё это не касается надзора.
При мне, например, в Александровске всякий раз
во время обедни переднюю половину церкви занимали чиновники и их семьи; затем следовал пестрый ряд солдаток, надзирательских жен и женщин свободного состояния с детьми, затем надзиратели и солдаты, и уже позади
всех у стены поселенцы, одетые в городское платье, и каторжные писаря.
Во избежание подобного рода противоречий, казалось бы, проще
всего пригласить настоящих учителей из России или Сибири и назначить им такое жалованье, какое получают надзиратели, но для этого понадобилось бы коренным образом изменить свой взгляд на преподавательское дело и не считать его менее важным, чем дело надзирателя.]
Обыкновенно наказывают плетями или розгами
всех бегунов без разбора, но уж одно то, что часто побеги от начала до конца поражают своею несообразностью, бессмыслицей, что часто благоразумные, скромные и семейные люди убегают без одёжи, без хлеба, без цели, без плана, с уверенностью, что их непременно поймают, с риском потерять здоровье, доверие начальства, свою относительную свободу и иногда даже жалованье, с риском замерзнуть или быть застреленным, — уже одна эта несообразность должна бы подсказывать сахалинским врачам, от которых зависит наказать или не наказать, что
во многих случаях они имеют дело не с преступлением, а с болезнью.
На каждый округ полагается по одному врачу, а
во главе
всего дела стоит заведующий медицинскою частью, доктор медицины.
Неточные совпадения
Увы, на разные забавы // Я много жизни погубил! // Но если б не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки; только вряд // Найдете вы в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я
всё их помню, и
во сне // Они тревожат сердце мне.
И поделом: в разборе строгом, // На тайный суд себя призвав, // Он обвинял себя
во многом: // Во-первых, он уж был неправ, // Что над любовью робкой, нежной // Так подшутил вечор небрежно. // А во-вторых: пускай поэт // Дурачится; в осьмнадцать лет // Оно простительно. Евгений, //
Всем сердцем юношу любя, // Был должен оказать себя // Не мячиком предрассуждений, // Не пылким мальчиком, бойцом, // Но мужем с честью и с умом.
В продолжение
всей болтовни Ноздрева Чичиков протирал несколько раз себе глаза, желая увериться, не
во сне ли он
все это слышит. Делатель фальшивых ассигнаций, увоз губернаторской дочки, смерть прокурора, которой причиною будто бы он, приезд генерал-губернатора —
все это навело на него порядочный испуг. «Ну, уж коли пошло на то, — подумал он сам в себе, — так мешкать более нечего, нужно отсюда убираться поскорей».
По этой причине он всякий раз, когда Петрушка приходил раздевать его и скидавать сапоги, клал себе в нос гвоздичку, и
во многих случаях нервы у него были щекотливые, как у девушки; и потому тяжело ему было очутиться вновь в тех рядах, где
все отзывалось пенником и неприличьем в поступках.
Долго потом
во сне и наяву, утром и в сумерки
все мерещилось ему, что в обеих руках его белые руки и движется он с ними в хороводе.