В руках мужичонка ружье. Заржавленная трубка в аршин длиною, с
прицелом, напоминающим добрый сапожный гвоздь, вделана в белый самоделковый приклад, выточенный очень искусно из ели, с вырезками, полосками и цветами. Не будь этого приклада, ружье не было бы похоже на ружье, да и с ним оно напоминает что-то средневековое, не теперешнее… Курок, коричневый от ржавчины, весь опутан проволокой и нитками. А всего смешнее белый лоснящийся шомпол, только что срезанный с вербы. Он сыр, свеж и много длиннее ствола.
Туда каждый день с утра до вечера водили молодых юнкеров поочередно, по четыре, на стрельбу, следили за тем, чтобы юнкер при выстреле не зажмуривался, не вздрагивал при отдаче, глядел бы точно на мушку сквозь прорезь
прицела и нажимал бы спуск не рывком, но плавным движением.
Я вставил приклад ружья в плечо, но ни мушки, ни
прицела не видел. Я видел только мохнатую голову медведя, его раскрытый рот и злобные глаза.
— Как, разве вы не знаете, что они как свои пять пальцев знают местность, разделяют её на плане на квадраты, и жарят пулями и снарядами по
прицелу на известное расстояние по этим квадратам. Математики, а не воины…