Неточные совпадения
— Да, любит настолько, насколько ей в ее годы и при ее темпераменте нужен мужчина. Со мной ей
было бы
так же трудно расстаться,
как с пудрой или папильотками. Я для нее необходимая составная часть ее будуара.
Когда он вернулся домой, она, уже одетая и причесанная, сидела у окна и с озабоченным лицом
пила кофе и перелистывала книжку толстого журнала, и он подумал, что питье кофе — не
такое уж замечательное событие, чтобы из-за него стоило делать озабоченное лицо, и что напрасно она потратила время на модную прическу,
так как нравиться тут некому и не для чего.
Два года тому назад, когда он полюбил Надежду Федоровну, ему казалось, что стоит ему только сойтись с Надеждой Федоровной и уехать с нею на Кавказ,
как он
будет спасен от пошлости и пустоты жизни;
так и теперь он
был уверен, что стоит ему только бросить Надежду Федоровну и уехать в Петербург,
как он получит все, что ему нужно.
«Пойти можно, — думал он, — но
какая польза от этого? Опять
буду говорить ему некстати о будуаре, о женщинах, о том, что честно или нечестно.
Какие тут, черт подери, могут
быть разговоры о честном или нечестном, если поскорее надо спасать жизнь мою, если я задыхаюсь в этой проклятой неволе и убиваю себя?.. Надо же, наконец, понять, что продолжать
такую жизнь,
как моя, — это подлость и жестокость, пред которой все остальное мелко и ничтожно. Бежать! — бормотал он, садясь. — Бежать!»
Ну, а ты считаешь его своим ближним — и поцелуйся с ним; ближним считаешь, а это значит, что к нему ты относишься
так же,
как ко мне и дьякону, то
есть никак.
Вредоносность его заключается прежде всего в том, что он имеет успех у женщин и
таким образом угрожает иметь потомство, то
есть подарить миру дюжину Лаевских,
таких же хилых и извращенных,
как он сам.
Какую бы он ни сделал мерзость, все верят, что это хорошо, что это
так и
быть должно,
так как он интеллигентный, либеральный и университетский человек.
— Перестанем говорить об этом, — сказал зоолог. — Помни только одно, Александр Давидыч, что первобытное человечество
было охраняемо от
таких,
как Лаевский, борьбой за существование и подбором; теперь же наша культура значительно ослабила борьбу и подбор, и мы должны сами позаботиться об уничтожении хилых и негодных, иначе, когда Лаевские размножатся, цивилизация погибнет и человечество выродится совершенно. Мы
будем виноваты.
В новом просторном платье из грубой мужской чечунчи и в большой соломенной шляпе, широкие поля которой сильно
были загнуты к ушам,
так что лицо ее глядело
как будто из коробочки, она казалась себе очень миленькой.
Если бы он бранил ее или угрожал, то
было бы еще лучше и приятнее,
так как она чувствовала себя кругом виноватою перед ним.
— Не понимаю я ваших колебаний. Продолжая
быть обыкновенным дьяконом, который обязан служить только по праздникам, а в остальные дни почивать от дел, вы и через десять лет останетесь все
таким же,
какой вы теперь, и прибавятся у вас разве только усы и бородка, тогда
как, вернувшись из экспедиции, через эти же десять лет вы
будете другим человеком, вы обогатитесь сознанием, что вами кое-что сделано.
Первое впечатление у всех
было такое,
как будто они никогда не выберутся отсюда. Со всех сторон, куда ни посмотришь, громоздились и надвигались горы, и быстро, быстро со стороны духана и темного кипариса набегала вечерняя тень, и от этого узкая кривая долина Черной речки становилась уже, а горы выше. Слышно
было,
как ворчала река и без умолку кричали цикады.
— Пожалуй… — согласился Лаевский, которому
было лень соображать и противоречить. — Впрочем, — сказал он немного погодя, — что
такое Ромео и Джульетта в сущности? Красивая, поэтическая, святая любовь — это розы, под которыми хотят спрятать гниль. Ромео —
такое же животное,
как и все.
Лаевский знал, что его не любит фон Корен, и потому боялся его и в его присутствии чувствовал себя
так,
как будто всем
было тесно и за спиной стоял кто-то. Он ничего не ответил, отошел в сторону и пожалел, что поехал.
Оттого, что свет мелькал и дым от костра несло на ту сторону, нельзя
было рассмотреть всех этих людей сразу, а видны
были по частям то мохнатая шапка и седая борода, то синяя рубаха, то лохмотья от плеч до колен и кинжал поперек живота, то молодое смуглое лицо с черными бровями,
такими густыми и резкими,
как будто они
были написаны углем.
Он
был недурен собой, одевался по моде, держался просто,
как благовоспитанный юноша, но Надежда Федоровна не любила его за то, что
была должна его отцу триста рублей; ей неприятно
было также, что на пикник пригласили лавочника, и
было неприятно, что он подошел к ней именно в этот вечер, когда на душе у нее
было так чисто.
Ее разливали по тарелкам и
ели с тем священнодействием, с
каким это делается только на пикниках; и все находили, что уха очень вкусна и что дома они никогда не
ели ничего
такого вкусного.
Как это водится на всех пикниках, теряясь в массе салфеток, свертков, ненужных, ползающих от ветра сальных бумаг, не знали, где чей стакан и где чей хлеб, проливали вино на ковер и себе на колени, рассыпали соль, и кругом
было темно, и костер горел уже не
так ярко, и каждому
было лень встать и подложить хворосту.
Я ценю его и не отрицаю его значения; на
таких,
как он, этот мир держится, и если бы мир
был предоставлен только одним нам, то мы, при всей своей доброте и благих намерениях, сделали бы из него то же самое, что вот мухи из этой картины.
— Я рад, что ясно вижу свои недостатки и сознаю их. Это поможет мне воскреснуть и стать другим человеком. Голубчик мой, если б ты знал,
как страстно, с
какою тоской я жажду своего обновления. И, клянусь тебе, я
буду человеком!
Буду! Не знаю, вино ли во мне заговорило, или оно
так и
есть на самом деле, но мне кажется, что я давно уже не переживал
таких светлых, чистых минут,
как сейчас у тебя.
Надежда Федоровна почувствовала в своей груди
такую теплоту, радость и сострадание к себе,
как будто в самом деле воскресла ее мать и стояла перед ней. Она порывисто обняла Марью Константиновну и прижалась лицом к ее плечу. Обе заплакали. Они сели на диван и несколько минут всхлипывали, не глядя друг на друга и
будучи не в силах выговорить ни одного слова.
Ведь
было время, когда ни один мужчина не разговаривал с нею
так,
как Кирилин, и сама она порвала это время,
как нитку, и погубила его безвозвратно — кто же виноват в этом?
— Прошу вас обо мне не заботиться! — продолжал Лаевский. — Не обращайте на меня внимания. И кому
какое дело до меня и до того,
как я живу? Да, я хочу уехать! Да, я делаю долги,
пью, живу с чужой женой, у меня истерика, я пошл, не
так глубокомыслен,
как некоторые, но кому
какое дело до этого? Уважайте личность!
Дьякон, никогда не видавший доктора
таким величественным, надутым, багровым и страшным, зажал рот, выбежал в переднюю и покатился там со смеху. Словно в тумане, Лаевский видел,
как фон Корен встал и, заложив руки в карманы панталон, остановился в
такой позе,
как будто ждал, что
будет дальше; эта покойная поза показалась Лаевскому в высшей степени дерзкой и оскорбительной.
После обеда сели играть в карты. Лаевский играл,
пил вино и думал, что дуэль вообще глупа и бестолкова,
так как она не решает вопроса, а только осложняет его, но что без нее иногда нельзя обойтись. Например, в данном случае: ведь не подашь же на фон Корена мировому! И предстоящая дуэль еще тем хороша, что после нее ему уж нельзя
будет оставаться в городе. Он слегка опьянел, развлекся картами и чувствовал себя хорошо.
— Странно… — пробормотал Лаевский, не понимая, почему Ачмианов
так возбужден и
какие это тайны могут
быть в скучном, никому не нужном городишке. — Странно, — повторил он в раздумье. — Впрочем, пойдемте. Все равно.
— Хорошо-с. Значит,
как желудок хочет
есть,
так нравственное чувство хочет, чтобы мы любили своих ближних.
Так? Но естественная природа наша по себялюбию противится голосу совести и разума, и потому возникает много головоломных вопросов. К кому же мы должны обращаться за разрешением этих вопросов, если вы не велите ставить их на философскую почву?
— Вы говорите — у вас вера, — сказал дьякон. —
Какая это вера? А вот у меня
есть дядька-поп,
так тот
так верит, что когда в засуху идет в поле дождя просить, то берет с собой дождевой зонтик и кожаное пальто, чтобы его на обратном пути дождик не промочил. Вот это вера! Когда он говорит о Христе,
так от него сияние идет и все бабы и мужики навзрыд плачут. Он бы и тучу эту остановил и всякую бы вашу силу обратил в бегство. Да… Вера горами двигает.
Истина не нужна
была ему, и он не искал ее, его совесть, околдованная пороком и ложью, спала или молчала; он,
как чужой или нанятый с другой планеты, но участвовал в общей жизни людей,
был равнодушен к их страданиям, идеям, религиям, знаниям, исканиям, борьбе, он не сказал людям ни одного доброго слова, не написал ни одной полезной, непошлой строчки, не сделал людям ни на один грош, а только
ел их хлеб,
пил их вино, увозил их жен, жил их мыслями и, чтобы оправдать свою презренную, паразитную жизнь перед ними и самим собой, всегда старался придавать себе
такой вид,
как будто он выше и лучше их.
Он столкнул с неба свою тусклую звезду, она закатилась, и след ее смешался с ночною тьмой; она уже не вернется на небо, потому что жизнь дается только один раз и не повторяется. Если бы можно
было вернуть прошлые дни и годы, он ложь в них заменил бы правдой, праздность — трудом, скуку — радостью, он вернул бы чистоту тем, у кого взял ее, нашел бы бога и справедливость, но это
так же невозможно,
как закатившуюся звезду вернуть опять на небо. И оттого что это невозможно, он приходил в отчаяние.
Если бы они с детства знали
такую нужду,
как дьякон, если бы они воспитывались в среде невежественных, черствых сердцем, алчных до наживы, попрекающих куском хлеба, грубых и неотесанных в обращении, плюющих на пол и отрыгивающих за обедом и во время молитвы, если бы они с детства не
были избалованы хорошей обстановкой жизни и избранным кругом людей, то
как бы они ухватились друг за друга,
как бы охотно прощали взаимно недостатки и ценили бы то, что
есть в каждом из них.
Он забыл расстегнуть пальто, и у него сильно сжимало в плече и под мышкой, и рука поднималась с
такою неловкостью,
как будто рукав
был сшит из жести.
—
Как это противно природе человеческой! — вздохнул дьякон. — Извините меня великодушно, но у вас
такое было лицо, что я думал, что вы непременно его убьете.