Неточные совпадения
От всего лица так и веет простотой, широкой, простецкой натурой, правдой… Если не ложь,
что лицо есть зеркало души,
то в первый день свидания с господином с кокардой я мог бы дать честное слово,
что он не умеет лгать. Я мог бы даже держать пари.
Глядя на него, забываешь,
что он могуч, как Голиаф,
что одной рукой может поднять он
то,
чего не поднять пяти редакционным Андреям.
— Извините, ради бога! — начал он мягким, сочным баритоном. — Я врываюсь к вам не в урочное время и заставляю вас делать для меня исключение. Вы так заняты! Но видите ли, в
чем дело, г. редактор: я завтра уезжаю в Одессу по одному очень важному делу… Имей я возможность отложить эту поездку до субботы,
то, верьте, я не просил бы вас делать для меня исключение. Я преклоняюсь перед правилами, потому
что люблю порядок…
«Как, однако, он много говорит!» — подумал я, протягивая руку к перу и
тем давая знать,
что мне некогда. (Уж больно надоели мне тогда посетители!)
— Я отниму у вас одну только минуту! — продолжал мой герой извиняющимся голосом. — Но прежде всего позвольте представиться… Кандидат прав Иван Петрович Камышев, бывший судебный следователь… К пишущим людям не имею чести принадлежать, но,
тем не менее, явился к вам с чисто писательскими целями. Перед вами стоит желающий попасть в начинающие, несмотря на свои под сорок. Но лучше поздно,
чем никогда.
— Надоедная служба… Служил-служил, махнул рукой и бросил. Занятий у меня теперь нет, есть почти нечего… И если вы, минуя достоинства, напечатаете мою повесть,
то сделаете мне больше,
чем одолжение… Вы поможете мне… Газета не богадельня, не странно-приимный дом… Я это знаю, но… уж вы будьте так добры…
— Дело не в правде… Не нужно непременно видеть, чтоб описать… Это не важно. Дело в
том,
что наша бедная публика давно уже набила оскомину на Габорио ц Шкляревском. Ей надоели все эти таинственные убийства, хитросплетения сыщиков и необыкновенная находчивость допрашивающих следователей. Публика, конечно, разная бывает, но я говорю о
той публике, которая читает мою газету. Как называется ваша повесть?
Всё это проговорил Камышев заикаясь, вертя между пальцами карандаш и глядя себе ноги. Кончил он
тем,
что сильно сконфузился и замигал глазами. Мне стало жаль его.
Мне казалось,
что я, не судебный следователь и еще
того менее не присяжный психолог, открыл страшную тайну одного человека, тайну, до которой мне не было никакого дела…
Эта повесть не выделяется из ряда вон. В ней много длиннот, немало шероховатостей… Автор питает слабость к эффектам и сильным фразам… Видно,
что он пишет первый раз в жизни, рукой непривычной, невоспитанной… Но все-таки повесть его читается легко. Фабула есть, смысл тоже, и,
что важнее всего, она оригинальна, очень характерна и
то,
что называется, sui generis [в своем роде (лат.).]. Есть в ней и кое-какие литературные достоинства. Прочесть ее стоит… Вот она...
Лентяя вдруг ни с
того ни с сего осенила мысль,
что нос моего попугая очень похож на нос нашего деревенского лавочника Ивана Демьяныча, и с
той поры за попугаем навсегда осталось имя и отчество длинноносого лавочника.
Ими богата повесть несчастного Камышева, и если я их не вычеркнул,
то только потому,
что счел нужным, в интересах характеристики автора, печатать его повесть in toto[без пропусков — лат.
Накаленный воздух был неподвижен и сух, несмотря на
то,
что дорога моя лежала по берегу громаднейшего озера…
Всё это я видел, и моим глазам казалось,
что меня отделяет от моего приятеля-графа какая-нибудь верста, а между
тем, чтобы добраться до графской усадьбы, мне нужно было проскакать шестнадцать верст.
Оба мы кончили курс в одном и
том же университете, оба мы юристы и оба очень мало знаем: я знаю кое-что, граф же забыл и утопил в алкоголе всё,
что знал когда-нибудь.
Но не стану забегать вперед,
тем более,
что впереди придется еще много раз останавливаться на горечи.
Я верю в
то,
что человек, упавший с лошади, может сломать себе шею, но не верую в предзнаменования.
Всё это говорило за
то,
что дом обитаем, но я, обойдя все одиннадцать комнат, не встретил ни одной живой души.
Рядом с графом за
тем же столом сидел какой-то неизвестный мне толстый человек с большой стриженой головой и очень черными бровями. Лицо этого было жирно и лоснилось, как спелая дыня. Усы длиннее,
чем у графа, лоб маленький, губы сжаты, и глаза лениво глядят на небо… Черты лица расплылись, но,
тем не менее, они жестки, как высохшая кожа. Тип не русский… Толстый человек был без сюртука и без жилета, в одной сорочке, на которой темнели мокрые от пота места. Он пил не чай, а зельтерскую воду.
— А ты, Сергей, нисколько не изменился! Всё
тот же! Такой же красавец и силач! Спасибо,
что уважил и приехал!
— Кушай… Проездом через Москву у Эйнема купил. А я на тебя сердит, Сережа, так сердит,
что даже хотел поругаться с тобой!.. Мало
того,
что ты не написал мне в эти два года ни строчки, но даже не удостоил ответом ни одного моего письма! Это не по-дружески!
На его замечание Урбенин ответил,
что для надзора за садом нужно иметь человек десять работников, а так как его сиятельство не изволит жить у себя в имении,
то затраты на сад являются роскошью ненужной и непроизводительной.
— Это я не для
того вам сказал, ваше сиятельство, — спохватился Урбенин, — чтобы жаловаться или выражать неудовольствие, а просто так… хотелось пожалеть,
что такой способный человек и страсти подвержен. А человек он трудящийся, ничего себе… недаром жалованье берет.
Мой роман тоже не избавлен от калитки. Но моя калитка разнится от других
тем,
что моему перу придется провести сквозь нее много несчастных и почти ни одного счастливого,
что бывает в других романах только в обратном порядке. И,
что хуже всего, эту калитку мне приходилось уже раз описывать, но не как романисту, а как судебному следователю… У меня проведет она сквозь себя более преступников,
чем влюбленных.
И мы услышали сзади себя серебристый смех…
То был смех разочарованной… Она думала,
что граф, владелец этих громадных лесов и широкого озера — я, а не этот пигмей с испитым лицом и длинными усами…
Теперь, когда я пишу эти строки, в мои теплые окна злобно стучит осенний дождь и где-то надо мной воет ветер. Я гляжу на темное окно и на фоне ночного мрака силюсь создать силою воображения мою милую героиню… И я вижу ее с ее невинно-детским, наивным, добрым личиком и любящими глазами. Мне хочется бросить перо и разорвать, сжечь
то,
что уже написано. К
чему трогать память этого молодого, безгрешного существа?
А по
тому нетерпению, с каким граф
то и дело посматривал на часы, видно было,
что и его терзало ожидание.
— Но как вы туда пойдете, ежели… ежели там
того… не прибрано? — залепетал встревоженно Урбенин. — Просидеть там в духоте, ваше сиятельство, в
то время, когда дома быть можно… Не понимаю,
что за удовольствие!.. А знакомиться с лесничим, ежели он болен…
Мы засмеялись и вопросительно поглядели на Урбенина.
Тот покраснел и, чтобы скрыть свое смущение, начал поправлять на окне занавеску…
Что сей сон значил? Мы опять переглянулись.
Она показала мне прелестные зубы. Я сел рядом с ней на стул и рассказал ей о
том, как неожиданно встретилась на нашем пути гроза. Начался разговор о погоде — начале всех начал. Пока мы с ней беседовали, Митька уже успел два раза поднести графу водки и неразлучной с ней воды… Пользуясь
тем,
что я на него не смотрю, граф после обеих рюмок сладко поморщился и покачал головой.
«Скажи,
что ты читаешь, и я скажу, кто ты», — но из добра, симметрично покоившегося на этажерке, трудно было вывести какое бы
то ни было заключение об умственном уровне и «образовательном цензе» Оленьки.
— Седина в бороду, а бес в ребро… Впрочем, брат, трудно не влюбиться в эту девушку в красном, видя ее каждый день такой, какой мы ее сегодня видели! Чертовски хорошенькая! Только не по его рылу она… Он должен это понимать и не ревновать так эгоистически… Люби, но не мешай и другим,
тем более,
что знаешь,
что она не про тебя писана… Этакий ведь старый болван!
Психиатры рассказывают,
что один солдат, раненный при Ватерлоо, сошел с ума и впоследствии уверял всех и сам в
то верил,
что он убит при Ватерлоо, а
что то,
что теперь считают за него, есть только его тень, отражение прошлого.
— Я буду приставать к вам до
тех пор, пока вы не станете отвечать мне, — продолжал я. —
Что вы хмуритесь? Нешто и теперь слышите в моем голосе смех?
— Мы с вами не пара,
что и требовалось доказать… Я хотел сказать именно
то же самое… Гусь свинье не товарищ, пьяный трезвому не родня… Пьяный мешает трезвому, трезвый пьяному. В соседней гостиной есть отличные мягкие диваны! На них хорошо полежать после осетринки с хреном. Туда не слышен мой голос. Не желаете ли вы туда отправиться?
Затем, помню, я лежал на
той же софе, ни о
чем не думал и молча отстранял рукой пристававшего с разговорами графа… Был я в каком-то забытьи, полудремоте, чувствуя только яркий свет ламп и веселое, покойное настроение… Образ девушки в красном, склонившей головку на плечо, с глазами, полными ужаса перед эффектною смертью, постоял передо мной и тихо погрозил мне маленьким пальцем… Образ другой девушки, в черном платье и с бледным, гордым лицом, прошел мимо и поглядел на меня не
то с мольбой, не
то с укоризной.
— Я тоже нанимал их, потому плачу половину. Не берешь? Не понимаю этого одолжения! Неужели ты думаешь,
что если ты богат, как дьявол,
то имеешь право делать мне такие одолжения? Чёрт возьми, я нанимал Карпова, я ему и заплачу! Не нужно твоей половины! Я писал телеграмму!
Вот всё
то,
что осталось в моей памяти после двух диких ночей, остальное же не удержалось в пьяных мозгах или же неудобно для описания… Но довольно и этого!..
Много не распространяясь, скажу только,
что я несказанно обрадовался и в
то же время чуть не сгорел со стыда, когда при повороте от графской усадьбы увидел на берегу старое, изможденное честным трудом и болезнями, святое лицо старика Михея…
Когда он стоит неподвижно на берегу и следит взором за бегущими облаками,
то можно подумать,
что он видит в небе ангелов…
— Здравствуй, хороший барин! — сказал он, неумело подавая мне руку. —
Что опять заскакал? Аль
тот лодырь приехал?
— Нет-с, не нечаянно… Он говорит,
что вы рассердились на него за что-то, долго бранились и потом, рассвирепев, подскочили к нему и при свидетелях хватили… Мало
того, вы крикнули: «Я убью тебя, шельму этакую!..»
Конечно, теперь не варотиш, и мне не жалко, но посуди сам,
что если ворам делать поблашку,
то порядочной женщине нигде нельзя быть покойной.
Торговый шум, несмотря на раннее утро и на
то,
что обедня еще не кончилась, уже стоял в воздухе.
— Врете, щур… Действительно, я за неимением досуга перестал посещать Калининых…
Что правда,
то правда. Отношения же мои с этой семьей по-прежнему отменные… Всегда кланяюсь, если встречаю кого-нибудь из них.
— Я уже высказал вам свое предположение относительно
того,
что вы психопат. Теперь не угодно ли выслушать доказательство?.. Я буду говорить откровенно, быть может, иногда несколько резко… вас покоробит от моих слов, но вы не сердитесь, друже… Вы знаете мои к вам чувства: люблю вас больше всех в уезде и уважаю… Говорю вам не ради упрека и осуждений, не для
того, чтоб колоть вас. Будем оба объективны, друже… Станем рассматривать вашу психию беспристрастным оком, как печенку или желудок…
Если вы справитесь у вашей памяти,
то она скажет вам,
что вы начали посещать Калининых тотчас же по приезде в наш богоспасаемый уезд.
За
то,
что эта хорошая девушка вас любит?
— Merci за одолжение! Я вас не просил об этой милостивой подачке, и, насколько могу судить теперь по выражению вашего лица, вы говорите сейчас неправду, говорите зря, не вдумываясь в ваши слова… И потом
то обстоятельство,
что я славный малый, не помешало вам, однако, в одно из последних ваших посещений сделать Наденьке в беседке предложение, от которого не поздоровилось бы славному малому, если бы он на ней женился!
Я забыл,
что я увлек девушку и сам начал уже увлекаться ею до
того,
что ни одного вечера не был в состоянии провести без ее общества…