Неточные совпадения
— Извините, ради бога! — начал он мягким, сочным баритоном. — Я врываюсь к вам не в урочное время и заставляю вас делать для меня исключение. Вы так заняты! Но
видите ли, в чем дело, г. редактор: я завтра уезжаю в Одессу по одному очень важному делу… Имей я возможность отложить эту поездку до субботы,
то, верьте, я не просил бы вас делать для меня исключение. Я преклоняюсь перед правилами, потому что люблю порядок…
— Дело не в правде… Не нужно непременно
видеть, чтоб описать… Это не важно. Дело в
том, что наша бедная публика давно уже набила оскомину на Габорио ц Шкляревском. Ей надоели все эти таинственные убийства, хитросплетения сыщиков и необыкновенная находчивость допрашивающих следователей. Публика, конечно, разная бывает, но я говорю о
той публике, которая читает мою газету. Как называется ваша повесть?
Справа
видел я водную массу, слева ласкала мой взгляд молодая, весенняя листва дубового леса, а между
тем мои щеки переживали Сахару.
Всё это я
видел, и моим глазам казалось, что меня отделяет от моего приятеля-графа какая-нибудь верста, а между
тем, чтобы добраться до графской усадьбы, мне нужно было проскакать шестнадцать верст.
Пройдя еще несколько шагов, я услышал голоса, а немного погодя
увидел и людей. В
том месте, где аллея расширялась в площадку, окруженную чугунными скамьями, под тенью высоких белых акаций стоял стол, на котором блестел самовар. Около стола говорили. Я тихо подошел по траве к площадке и, скрывшись за сиреневый куст, стал искать глазами графа.
На нем был пестрый халат, в котором я
видел его два года
тому назад, и соломенная шляпа.
— На Святой к почтарю свояченица приехала… Настась Иванна… Девка вся на винтах — сам бы ел, да деньги надобны… Кровь во всю щеку и прочее такое… Есть и
того почище. Только вас и дожидалась, ваше сиятельство. Молоденькая, пухлявенькая, шустренькая… красота! Этакой красоты, ваше сиятельство, и в Питинбурге не изволили
видеть…
Теперь, когда я пишу эти строки, в мои теплые окна злобно стучит осенний дождь и где-то надо мной воет ветер. Я гляжу на темное окно и на фоне ночного мрака силюсь создать силою воображения мою милую героиню… И я
вижу ее с ее невинно-детским, наивным, добрым личиком и любящими глазами. Мне хочется бросить перо и разорвать, сжечь
то, что уже написано. К чему трогать память этого молодого, безгрешного существа?
— Седина в бороду, а бес в ребро… Впрочем, брат, трудно не влюбиться в эту девушку в красном,
видя ее каждый день такой, какой мы ее сегодня
видели! Чертовски хорошенькая! Только не по его рылу она… Он должен это понимать и не ревновать так эгоистически… Люби, но не мешай и другим,
тем более, что знаешь, что она не про тебя писана… Этакий ведь старый болван!
Далее я слышал шум, смех, беготню… Черные, глубокие глаза заслонили мне свет. Я
видел их блеск, их смех… На сочных губах играла радостная улыбка…
То улыбалась моя цыганка Тина…
— Кто войдет,
тому я сверну шею… Мне хорошо, Тина… Два года уже прошло, как я тебя не
видел…
Много не распространяясь, скажу только, что я несказанно обрадовался и в
то же время чуть не сгорел со стыда, когда при повороте от графской усадьбы
увидел на берегу старое, изможденное честным трудом и болезнями, святое лицо старика Михея…
Когда он стоит неподвижно на берегу и следит взором за бегущими облаками,
то можно подумать, что он
видит в небе ангелов…
— То-то… по лику
вижу… А я стою вот тут и гляжу… Мир и есть мир. Суета сует… Взглянь-ка! Немцу помирать надо, а он о суете заботится…
Видишь?
И на этот раз не обошлось без знакомых. Войдя в церковь, я у самого входа
увидел мою героиню,
ту самую «девушку в красном», которую я встретил, пробираясь в Тенево.
Дамы,
увидев Оленьку, ухватились за нее, как за хорошую
тему, и зашушукали.
И словно кто толкнул меня по мозгам! У одной из сторублевок я
увидел обожженные края и совершенно сгоревший угол… Это была
та самая сторублевка, которую я хотел сжечь на огне Шандора, когда граф отказался взять ее у меня на уплату цыганам, и которую поднял Пшехоцкий, когда я бросил ее на землю.
Но пусть лучше такие глаза, пусть лучше это чувство обиды и упрек, чем
то, что я
увидел в этих глазах несколько месяцев спустя после встречи у теневской церкви!
— Ты посылал сегодня кому-нибудь деньги? — спросил я графа, вспомнив
те пачки сторублевок, которые
видел утром в теневском почтовом отделении.
Поют складно, с чувством и с
тем увлечением, на которое способны наши певцы-малороссы, когда чувствуют себя героями минуты и когда
видят, что на них
то и дело оглядываются…
Никогда в другое время я не
видел ничего прекраснее, грациознее и в
то же время жалче…
Глаза Ольги говорили, что она меня не понимала… А время между
тем не ждало, шло своим чередом, и стоять нам в аллее в
то время, когда нас там ждали, было некогда. Нужно было решать… Я прижал к себе «девушку в красном», которая фактически была теперь моей женой, и в эти минуты мне казалось, что я действительно люблю ее, люблю любовью мужа, что она моя и судьба ее лежит на моей совести… Я
увидел, что я связан с этим созданьем навеки, бесповоротно.
Но какая неосторожность! Я держал ее за талию, а она нежно гладила мою руку в
то время, когда во всякую минуту можно было ждать, что кто-нибудь пройдет по аллее и
увидит нас.
—
Того самого… Вы думаете, я не
видел? Всё
видел… Чтоб она не смела сюда ходить! Нечего тут шуры-муры заводить! На это другие места есть…
Зубы у Ольги не болели. Если она плакала,
то не от боли, а от чего-то другого… Я еще хотел поговорить с Сашей, но это мне не удалось, потому что послышался лошадиный топот, и скоро мы
увидели всадника, некрасиво прыгавшего на седле, и грациозную амазонку. Чтобы скрыть от Ольги свою радость, я поднял на руки Сашу, и перебирая пальцами ее белокурые волосы, поцеловал ее в голову.
—
Видишь ли, в чем дело… тово… Уйди, голубчик! Ты нам мешаешь… Она у меня останется… Ты меня извини за
то, что я тебя гоню, но… ты поймешь мое нетерпение.
Ранее знавал я продажных женщин, покупал их, изучал, но у
тех не было невинного румянца и искренних голубых глаз, которые
видел я в
то майское утро, когда шел лесом на теневскую ярмарку…
Сошлась со мной, как уверяет, только по любви, а между
тем не проходит ночи, чтоб я этакого лица не
видел.
— Увлекся, вроде как бы полюбил! Но теперь
вижу, что напрасно я стараюсь ноль возвести в квадратную степень.
То была маска, вызвавшая во мне фальшивую тревогу. Яркий румянец невинности оказывается суриком, поцелуй любви — просьбой купить новое платье… Я взял ее в дом, как жену, она же держит себя, как любовница, которой платят деньги. Но теперь шабаш! Смиряю в душе тревогу и начинаю
видеть в Ольге любовницу… Шабаш!
Мало
того, она
видела, как он туда же отправлял муку, просо, сало.
— Моя связь с Ольгой тут ни при чем. Муж он ей или не муж, но, раз он украл, я должен открыто назвать его вором. Но оставим плутовство в стороне. Скажи мне: честно или не честно получать жалованье и по целым дням валяться без просыпу пьяным? Он пьян каждый день! Нет
того дня, чтоб я не
видел, как он пишет мыслете! Гадко и низко! Так дела порядочные люди не делают.
Слышался монотонный ропот…
То о кровлю стучал дождь… Тучи, которые я
видел на западе, когда шел по берегу озера, заволокли теперь всё небо. Слабо блеснула молния и осветила портрет покойного Поспелова… Над самой моей головой прогремел гром…
— Вы… вы, я
вижу, сердитесь, но… если бы вы знали всё, что случилось,
то вы перестали бы сердиться на также пустяки, как прерванный сон и визит не в пору… Не до сна теперь! Господи боже мой! Жил я на свете три десятка и только впервые сегодня так страшно несчастлив! Я несчастлив, Сергей Петрович!
—
То, что я
видел сейчас, хуже всякой простуды… Глаза эти, бледность… а! К неудавшейся любви, к неудавшейся попытке насолить вам прибавилось еще неудавшееся самоубийство… Большее несчастье и вообразить себе трудно!.. Дорогой мой, если у вас есть хотя капля сострадания, если… если бы вы ее
увидели… ну, отчего бы вам не прийти к ней? Вы любили ее! Если уже не любите,
то отчего бы и не пожертвовать ей своей свободой? Жизнь человеческая дорога, и за нее можно отдать… всё! Спасите жизнь!
Какую барыню? Кто убил? Но Илья не дал ответа на эти вопросы… Роль второго вестника выпала на долю человека, которого не ожидали и появлением которого были страшно поражены. Были поразительны и нежданное появление и вид этого человека… Когда граф
увидел его и вспомнил, что Ольга гуляет в лесу,
то у него замерло сердце и подогнулись от страшного предчувствия ноги.
Глухие рыдания вырвались из его груди и потрясли богатырские плечи… Когда он отнял от лица руки,
то компания
увидела на его щеках и на лбу кровь, перешедшую с рук на лицо…
Объездчик Трифон, проезжая мимо реки, заметил, что Кузьма что-то старательно мыл. Трифон думал сначала, что
тот стирает белье, но, вглядевшись, он
увидел поддевку и жилетку. Ему показалось это странным: суконного не стирают.
— Я сейчас же догадался, что это кровь… пошел на кухню и рассказал нашим;
те подстерегли и
видели, как он ночью сушил в саду поддевку. Ну, известно, испужались. Зачем ему мыть, ежели он не виноват? Стало быть, крива душа, коли прячется… Думали мы, думали и потащили его к вашему благородию… Его тащим, а он пятится и в глаза плюет. Зачем ему пятиться, ежели он не виноват?
— Чудное… словно, как во сне или в тумане… Лежу я на траве пьяный и дремлю, не
то я дремлю, не
то совсем сплю… Только слышу, кто-то идет мимо и ногами сильно стучит… открываю глаз и
вижу, словно как бы в беспамятстве или во сне: подходит ко мне какой-то барин, нагинается и вытирает руки о мои полы… вытер о полы, а потом рукой по жилетке мазнул… вот так.
Но если Кузьма был не виноват,
то почему же он не объяснял присутствия крови на его поддевке и к чему выдумывал сны и галлюцинации? К чему приплел он барина, которого он
видел, слышал, но не помнит настолько, что забыл даже цвет его одежды?
— Вот видите-с! — сказал он. — Осмотри вы место преступления тотчас же,
то, верьте, теперь всё было бы ясно, как на ладони! Допроси вы тотчас же всю прислугу, мы еще тогда бы знали, кто нес Ольгу Николаевну, а кто нет, а теперь мы не можем даже определить, на каком расстоянии от места происшествия лежал этот пьяница!
В конце ноября
того же года, когда перед окнами моими кружились снежинки, а озеро глядело бесконечно белой пустыней, Кузьма пожелал меня
видеть: он прислал ко мне сторожа сказать, что он «надумал». Я приказал привести его к себе.
Кончается
тем, что «он, не давший ей ничего, кроме своей старости и цветных тряпок,
видя ускользающую добычу, впадает в ярость животного, к носу которого поднесли раскаленное железо.
Прошлое я помню, как вчерашний день. Как в тумане,
вижу я места и образы людей. Беспристрастно относиться к ним нет у меня сил; люблю и ненавижу я их с прежней силой, и не проходит
того дня, чтобы я, охваченный чувством негодования или ненависти, не хватал бы себя за голову. Граф для меня по-прежнему гадок, Ольга отвратительна, Калинин смешон своим тупым чванством. Зло считаю я злом, грех — грехом.
Я глядел на его рисующую руку и, казалось, узнавал в ней
ту самую железную, мускулистую руку, которая одна только могла в один прием задушить спящего Кузьму, растерзать хрупкое тело Ольги. Мысль, что я
вижу перед собой убийцу, наполняла мою душу непривычным чувством ужаса и страха… не за себя — нет! — а за него, за этого красивого и грациозного великана… вообще за человека…