Бугров (вынимает бумажник). И насмешка тоже по вашей части… Чуть что, сейчас: ха-ха-ха! Нешто можно так? То-то, что
не можно… Хоть необразованные, а все же крещеные, как и ваш брат ученый… Ежели я глупо говорю, то вы должны наставить, а не смеяться… Так-то. Мы люди мужики, не пудреные, кожа на нас дубленая, с нас мало и спрашивайте, извиняйте… (Открывает бумажник.) B последний раз, Николай Иваныч! (Считает.) Один… шесть… двенадцать…
Неточные совпадения
Венгерович 1. Всё
можно узнать, лишь бы только желание было. Вы заказным посылали, ну а приемщик на нашей почте имеет хорошую память. Вот и всё. И разгадывать нечего. Мое еврейское ехидство тут ни при чем… (Смеется.)
Не бойтесь, мстить
не стану.
Глагольев 2. Почему ты
не присылал мне денег? Ты смеешься? Тебе всё шутки? Ты шутишь? Господа,
можно за границей жить без денег?
Глагольев 1. Я и сам поговорю. Ты молчи пока и… если
можно, пожалуйста,
не хлопочи! Я и сам сумею жениться. (Уходит.)
Трилецкий. Отдал бы назад, ежели бы они тебе были нужны… Merci, Тимофей Гордеич! Желаю тебе еще больше потолстеть и медаль получить. Скажи мне, пожалуйста, Тимофей Гордеич, зачем ты такую ненормальную жизнь ведешь? Пьешь много, говоришь басом, потеешь,
не спишь, когда следует… Например, отчего ты сейчас
не спишь? Ты человек полнокровный, желчный, вспыльчивый, бакалейный, тебе рано ложиться нужно! У тебя и жил больше, чем у других.
Можно ли так убивать себя?
Венгерович 1. Нехорошо, господа, дурно…
Можно подумать, что между вами, развитыми людьми, и моими приказчиками нет никакой разницы… И тыкать вам никто
не позволил… Сколько вам? Очень дурно, молодые люди… Сколько вам?
Голубушка, Софья Егоровна, может быть, вам еще
можно подняться,
не поздно!
Молодчина! Так у него и чин есть… Гм… Молодчина! Доброты у него только мало… Все у него дураки, все у него холуи… Нешто
можно так? Ежели б я был хорошим человеком, то я так бы
не делал… Я этих самых холуев, дураков и жуликов ласкал бы… Самый несчастный народ они, заметьте! Их-то и нужно жалеть… Мало в нем доброты, мало… Гордости нет, запанибрата со всяким, а доброты ни-ни…
Не вам понять… Покорнейше благодарю! Век бы целый такую картошку ел… (Подает кастрюльку.) Благодарю…
Ты вот любишь…
Не понимаю! Нашла, значит, во мне что-то такое, что
можно любить? Любишь?
Венгерович 2. Да… Отец уехал, и я принужден идти пешком. Наслаждаетесь? А ведь как приятно —
не правда ли? — выпить шампанского и под куражем обозреть самого себя!
Можно сесть возле вас?
Анна Петровна. Как мне его увидеть? Постучать разве? (Увидев Платонова.) Вы здесь? Как это кстати! Я знала, что вы еще
не спите… Да и
можно ли спать теперь? Для спанья бог зиму дал… Доброй ночи, человечина! (Протягивает руку.) Ну? Что же вы? Руку!
Саша. Их чуть свет плотники поднимут… Какой же ты разгильдяй, Коля! Ах, да! Чуть было
не позабыла… Приходила жена лавочника и просила тебя убедительно, чтобы ты пришел к ним, как
можно скорей… Ее муж внезапно заболел… B голову какой-то удар сделался… Иди скорей!
Ты
не спишь… Я вижу это по твоему лицу… (Садится возле.)
Не думаю, чтобы…
можно было спать…
Анна Петровна. Дура она его, а
не любовница! Замолчи! Может быть, еще
можно поправить… Платонов из-за одного только поцелуя или пожатия руки в состоянии поднять шум… До крупного у них дело
не доходило еще! Я в этом уверена…
Анна Петровна. Я сейчас всё разузнаю… Ты
не кипятись! Может быть,
можно будет еще починить твою семью… Ужасная история! Кто мог ожидать?! Я сейчас поговорю с Софьей! Я расспрошу ее как следует… Ты ошибаешься и глупишь… Впрочем, нет! (Закрывает руками лицо.) Нет, нет…
Софья Егоровна.
Можно ли, человечно ли издеваться так над целой человеческой жизнью? (Садится рядом с Платоновым.) Ведь вся жизнь теперь моя пропала… Я уж
не жива теперь… Спасите меня, Платонов!
Не поздно! Платонов,
не поздно!
— О, любезный пан! — сказал Янкель, — теперь совсем
не можно! Ей-богу, не можно! Такой нехороший народ, что ему надо на самую голову наплевать. Вот и Мардохай скажет. Мардохай делал такое, какого еще не делал ни один человек на свете; но Бог не захотел, чтобы так было. Три тысячи войска стоят, и завтра их всех будут казнить.
Это было существо доброе, умное, молчаливое, с теплым сердцем; но, бог знает отчего, от долгого ли житья в деревне, от других ли каких причин, у ней на дне души (если только есть дно у души) таилась рана, или, лучше сказать, сочилась ранка, которую ничем
не можно было излечить, да и назвать ее ни она не умела, ни я не мог.
Софья. Все мое старание употреблю заслужить доброе мнение людей достойных. Да как мне избежать, чтоб те, которые увидят, как от них я удаляюсь, не стали на меня злобиться?
Не можно ль, дядюшка, найти такое средство, чтоб мне никто на свете зла не пожелал?
Неточные совпадения
Как их писали в мощны годы, // Как было встарь заведено…» // — Одни торжественные оды! // И, полно, друг;
не всё ль равно? // Припомни, что сказал сатирик! // «Чужого толка» хитрый лирик // Ужели для тебя сносней // Унылых наших рифмачей? — // «Но всё в элегии ничтожно; // Пустая цель ее жалка; // Меж тем цель оды высока // И благородна…» Тут бы
можно // Поспорить нам, но я молчу: // Два века ссорить
не хочу.
— Покупайте, Павел Иванович, — сказал он. — За именье
можно всегда дать эту <цену>. Если вы
не дадите за него тридцать тысяч, мы с братом складываемся и покупаем.
Можно сказать решительно, что ничего еще
не было подобного на свете.
Генерал жил генералом, хлебосольствовал, любил, чтобы соседи приезжали изъявлять ему почтенье; сам, разумеется, визитов
не платил, говорил хрипло, читал книги и имел дочь, существо невиданное, странное, которую скорей
можно было почесть каким-то фантастическим видением, чем женщиной.
Так
можно спутать, так все перепутать, что никто ничего
не поймет.