Платонов. Умный гнался за дураком, а не наоборот! Честь имею, господа, представить! Интереснейший субъект! Одно из интереснейших кровожадных животных современного зоологического музея! (Поворачивает Осипа на все стороны.) Известен
всем и каждому как Осип, конокрад, чужеяд, человекоубийца и вор. Родился в Войницевке, грабил и убивал в Войницевке и пропадет в той же Войницевке!
Неточные совпадения
Платонов. Где же ваш характер, где сила здравомыслящих мозгов, если
каждый встречный, мало-мальски не банальный мужчина может вам казаться опасным для вашего Сергея Павловича? Я
и без вас шлялся сюда
каждый день, а беседовал с вами, потому что считал вас умной, понимающей женщиной! Какая глубокая испорченность! Впрочем… Виноват, я увлекся… Я не имел права говорить вам
всё это… Извините за неприличную выходку…
Трилецкий. Гм… Генеральша часто упрекает меня в недостатке джентльменства
и указывает мне на тебя, как на образец джентльменства… А по-моему, этот упрек можно всецело отнести
и к тебе, образцу…
Все вы, а в особенности ты, кричите на
каждом переулке, что я влюблен в нее, смеетесь, дразните, подозреваете, следите…
Платонов. Э-э… Не время теперь придираться к
каждому слову! У тебя свой взгляд на эту связь, у меня свой… Я погубил тебя, вот
и всё! Да
и не тебя одну… Подожди, что еще запоет твой муж, когда узнает!
Герой наш отвечал
всем и каждому и чувствовал какую-то ловкость необыкновенную: раскланивался направо и налево, по обыкновению своему несколько набок, но совершенно свободно, так что очаровал всех.
— Это вы, низкий человек, может быть, пьете, а не я! Я и водки совсем никогда не пью, потому что это не в моих убеждениях! Вообразите, он, он сам, своими собственными руками отдал этот сторублевый билет Софье Семеновне, — я видел, я свидетель, я присягу приму! Он, он! — повторял Лебезятников, обращаясь ко
всем и каждому.
Сказав таким образом о заблуждениях и о продерзостях людей наглых и злодеев, желая, елико нам возможно, пособием господним, о котором дело здесь, предупредить и наложить узду
всем и каждому, церковным и светским нашей области подданным и вне пределов оныя торгующим, какого бы они звания и состояния ни были, — сим каждому повелеваем, чтобы никакое сочинение, в какой бы науке, художестве или знании ни было, с греческого, латинского или другого языка переводимо не было на немецкий язык или уже переведенное, с переменою токмо заглавия или чего другого, не было раздаваемо или продаваемо явно или скрытно, прямо или посторонним образом, если до печатания или после печатания до издания в свет не будет иметь отверстого дозволения на печатание или издание в свет от любезных нам светлейших и благородных докторов и магистров университетских, а именно: во граде нашем Майнце — от Иоганна Бертрама де Наумбурха в касающемся до богословии, от Александра Дидриха в законоучении, от Феодорика де Мешедя во врачебной науке, от Андрея Елера во словесности, избранных для сего в городе нашем Ерфурте докторов и магистров.
Матвей Ильич был настоящим «героем праздника», губернский предводитель объявлял
всем и каждому, что он приехал собственно из уважения к нему, а губернатор, даже и на бале, даже оставаясь неподвижным, продолжал «распоряжаться».
Неточные совпадения
Татьяна (русская душою, // Сама не зная почему) // С ее холодною красою // Любила русскую зиму, // На солнце иней в день морозный, //
И сани,
и зарею поздной // Сиянье розовых снегов, //
И мглу крещенских вечеров. // По старине торжествовали // В их доме эти вечера: // Служанки со
всего двора // Про барышень своих гадали //
И им сулили
каждый год // Мужьев военных
и поход.
Им овладело беспокойство, // Охота к перемене мест // (Весьма мучительное свойство, // Немногих добровольный крест). // Оставил он свое селенье, // Лесов
и нив уединенье, // Где окровавленная тень // Ему являлась
каждый день, //
И начал странствия без цели, // Доступный чувству одному; //
И путешествия ему, // Как
всё на свете, надоели; // Он возвратился
и попал, // Как Чацкий, с корабля на бал.
Все было у них придумано
и предусмотрено с необыкновенною осмотрительностию; шея, плечи были открыты именно настолько, насколько нужно,
и никак не дальше;
каждая обнажила свои владения до тех пор, пока чувствовала по собственному убеждению, что они способны погубить человека; остальное
все было припрятано с необыкновенным вкусом: или какой-нибудь легонький галстучек из ленты, или шарф легче пирожного, известного под именем «поцелуя», эфирно обнимал шею, или выпущены были из-за плеч, из-под платья, маленькие зубчатые стенки из тонкого батиста, известные под именем «скромностей».
Несколько вопросов, им сделанных, показали в госте не только любознательность, но
и основательность; ибо прежде
всего расспросил он, сколько у
каждого из них душ крестьян
и в каком положении находятся их имения, а потом уже осведомился, как имя
и отчество.
На другой же день пугнул он
всех до одного, потребовал отчеты, увидел недочеты, на
каждом шагу недостающие суммы, заметил в ту же минуту дома красивой гражданской архитектуры,
и пошла переборка.