Неточные совпадения
Я не буду говорить о том, что основные понятия, из которых выводится у Гегеля определение прекрасного], теперь уже признаны не выдерживающими критики; не буду говорить и о том, что прекрасное [у Гегеля] является только «призраком», проистекающим от непроницательности взгляда, не просветленного философским мышлением, перед которым исчезает кажущаяся полнота проявления идеи в отдельном предмете, так что [по системе Гегеля] чем выше развито мышление, тем более исчезает перед ним прекрасное, и, наконец, для вполне развитого мышления есть только истинное, а прекрасного нет; не буду опровергать этого фактом, что на самом деле развитие мышления в
человеке нисколько не разрушает в нем эстетического
чувства: все это уже было высказано много раз.
И если
человек не может целый месяц ежедневно смотреть, не утомляясь, на картину, хотя бы рафаэлевскую, то нет сомнения, что не одни глаза его, но также и
чувство эстетическое пресытилось, удовлетворено на некоторое время.
И были всегда, везде тысячи
людей, вся жизнь которых была непрерывным рядом возвышенных
чувств и дел.
Пуста и бесцветна бывает жизнь только у бесцветных
людей, которые толкуют о
чувствах и потребностях, на самом деле не будучи способны иметь никаких особенных
чувств и потребностей, кроме потребности рисоваться.
Но, быть может, это не совсем уместно в нашем отвлеченном трактате; ограничимся только замечанием, что почти всякая женщина в цвете молодости кажется большинству красавицею, — потому говорить здесь было бы можно разве о неразборчивости эстетического
чувства большинства
людей, а не о том, что красота редкое явление.
А только с подобной точки зрения, не находящей себе подтверждения в действительных
чувствах и суждениях
человека, и может эстетика утверждать, будто бы в мире действительности красота есть явление редкое.
Нет
человека, одаренного эстетическим
чувством, которому бы не встречались в действительности тысячи лиц, явлений и предметов, казавшихся ему безукоризненно прекрасными.
В этом совершенно сходны с другими
чувствами и деятельностями
человека чувство и деятельность эстетические.
Но несправедливо так ограничивать поле искусства, если под «произведениями искусства» понимаются «предметы, производимые
человеком под преобладающим влиянием его стремления к прекрасному» — есть такая степень развития эстетического
чувства в народе, или, вернее оказать, в кругу высшего общества, когда под преобладающим влиянием этого стремления замышляются и исполняются почти все предметы человеческой производительности: вещи, нужные для удобства домашней жизни (мебель, посуда, убранство дома), платье, сады и т. п.
Но простое, естественное
чувство каждого
человека, не вовлеченного в пристрастие художническою или дилетантскою односторонностью, будет согласно с нами, когда мы скажем, что в природе очень много таких местоположений, таких зрелищ, которыми можно только восхищаться и в которых нечего осудить.
Человек с неиспорченных эстетическим
чувством наслаждается природою вполне, не находит недостатков в ее красоте.
Человек, находящийся под влиянием
чувства радости или печали, делается сообщителен; этого мало: он не может не выражать во внешности своего
чувства: «
чувство просится наружу».
Внезапные и потрясающие ощущения выражаются криком или восклицаниями;
чувства неприятные, переходящие в физическую боль, выражаются разными гримасами и движениями;
чувство сильного недовольства — также беспокойными, разрушительными движениями; наконец,
чувства радости и грусти — рассказом, когда есть кому рассказать, и пением, когда некому рассказывать или когда
человек не хочет рассказывать.
Естественное пение как излияние
чувства, будучи произведением природы, а не искусства, заботящегося о красоте, имеет, однако, высокую красоту; потому является в
человеке желание петь нарочно, подражать естественному пению.
Но вся ученость гармонии, все изящество развития, все богатство украшений гениальной арии, вся гибкость, все несравненное богатство голоса, ее исполняющего, не заменят недостатка искреннего
чувства, которым проникнут бедный мотив народной песни и неблестящий, мало обработанный голос
человека, который поет не из желания блеснуть и выказать свой голос и искусство, а из потребности излить свое
чувство.
Точно так искусный и впечатлительный певец может войти в свою роль, проникнуться тем
чувством, которое должна выражать его песня, и в таком случае он пропоет ее на театре, перед публикою, лучше другого
человека, поющего не на театре, — от избытка
чувства, а не на показ публике; но в таком случае певец перестает быть актером, и его пение становится песнью самой природы, а не произведением искусства.
Это увлечение
чувством мы не думаем смешивать с вдохновением: вдохновение есть особенно благоприятное настроение творческой фантазии; оно и увлечение
чувством имеют общего только то, что в
людях, одаренных поэтическим талантом и вместе особенною впечатлительностью, вдохновение может переходить в увлечение
чувством, когда предмет вдохновения располагает к
чувству.
Все другие искусства, подобно живой действительности, действуют прямо на
чувства, поэзия действует на фантазию; фантазия у одних
людей гораздо впечатлительнее и живее, нежели у других, но вообще должно сказать, что у здорового
человека ее образы бледны, слабы в сравнении с воззрениями
чувств; потому надобно сказать, что по силе и ясности субъективного впечатления поэзия далеко ниже не только действительности, но и всех других искусств.
Прекрасное, трагическое, комическое — только три наиболее определенных элемента из тысячи элементов, от которых зависит интерес жизни и перечислить которые значило бы перечислить все
чувства, все стремления, от которых может волноваться сердце
человека.
Под действительною жизнью, конечно, понимаются не только отношения
человека к предметам и существам объективного мира, но и внутренняя жизнь
человека; иногда
человек живет мечтами, — тогда мечты имеют для него (до некоторой степени и на некоторое время) значение чего-то объективного; еще чаще
человек живет в мире своего
чувства; эти состояния, если достигают интересности, также воспроизводятся искусством.
Неточные совпадения
Ее привозят и в Собранье. // Там теснота, волненье, жар, // Музыки грохот, свеч блистанье, // Мельканье, вихорь быстрых пар, // Красавиц легкие уборы, //
Людьми пестреющие хоры, // Невест обширный полукруг, // Всё
чувства поражает вдруг. // Здесь кажут франты записные // Свое нахальство, свой жилет // И невнимательный лорнет. // Сюда гусары отпускные // Спешат явиться, прогреметь, // Блеснуть, пленить и улететь.
Опершись на плотину, Ленский // Давно нетерпеливо ждал; // Меж тем, механик деревенский, // Зарецкий жернов осуждал. // Идет Онегин с извиненьем. // «Но где же, — молвил с изумленьем // Зарецкий, — где ваш секундант?» // В дуэлях классик и педант, // Любил методу он из
чувства, // И
человека растянуть // Он позволял — не как-нибудь, // Но в строгих правилах искусства, // По всем преданьям старины // (Что похвалить мы в нем должны).
Но дружбы нет и той меж нами. // Все предрассудки истребя, // Мы почитаем всех нулями, // А единицами — себя. // Мы все глядим в Наполеоны; // Двуногих тварей миллионы // Для нас орудие одно, // Нам
чувство дико и смешно. // Сноснее многих был Евгений; // Хоть он
людей, конечно, знал // И вообще их презирал, — // Но (правил нет без исключений) // Иных он очень отличал // И вчуже
чувство уважал.
В самом деле, необыкновенно странны были своею противуположностью те
чувства, которые родились в сердцах троих беседовавших
людей.
Кажется, как будто ее мало заботило то, о чем заботятся, или оттого, что всепоглощающая деятельность мужа ничего не оставила на ее долю, или оттого, что она принадлежала, по самому сложению своему, к тому философическому разряду
людей, которые, имея и
чувства, и мысли, и ум, живут как-то вполовину, на жизнь глядят вполглаза и, видя возмутительные тревоги и борьбы, говорят: «<Пусть> их, дураки, бесятся!