Неточные совпадения
Как следствие [основной идеи гегелевской системы] и часть метафизической системы, изложенное выше
понятие о прекрасном падает вместе
с нею.
«Хорошая жизнь», «жизнь, как она должна быть», у простого народа состоит в том, чтобы сытно есть, жить в хорошей избе, спать вдоволь; но вместе
с этим у поселянина в
понятии «жизнь» всегда заключается
понятие о работе: жить без работы нельзя; да и скучно было бы.
Некрасивым кажется все «неуклюжее», т. е. до некоторой степени уродливое по нашим
понятиям, везде отыскивающим сходство
с человеком.
Но если по определениям прекрасного и возвышенного, нами принимаемым, прекрасному и возвышенному придается (независимость от фантазии, то,
с другой стороны, этими определениями выставляется на первый план отношение к человеку вообще и к его
понятиям тех предметов и явлений, которые находит человек прекрасными и возвышенными: прекрасное то, в чем мы видим жизнь так, как мы понимаем и желаем ее, как она радует нас; великое то, что гораздо выше предметов,
с которыми сравниваем его мы.
Господствующие ныне в науке
понятия о трагическом играют очень важную роль не только в эстетике, но и во многих других науках (напр., в истории), даже сливаются
с обиходными
понятиями о жизни. Поэтому я считаю неизлишним довольно подробно изложить их, чтобы дать основание своей критике. В изложении буду я строго следовать Фишеру, которого эстетика ныне считается наилучшею в Германии.
Понятие судьбы обыкновенно искажается в новых европейских книгах, старающихся объяснить его нашими научными
понятиями, даже связать
с ними, потому необходимо представить его во всей чистоте и наготе.
Что касается позднейших превращений этого основного воззрения под влиянием
понятий о мире, доставленных наукою, эти видоизменения мы считаем лишним исчислять и еще менее находим нужды подвергать их особенной критике, потому что все они, подобно
понятию новейших эстетиков о трагическом, представляясь следствием стремления согласить непримиримое — фантастические представления полудикого и научные
понятия, — страждут такою же несостоятельностью, как и
понятие новейших эстетиков о трагическом: различие только то, что натянутость соединения противоположных начал в предшествующих попытках сближения была очевиднее, нежели в
понятии о трагическом, которое составлено
с чрезвычайным диалектическим глубокомыслием.
С господствующим определением комического — «комическое есть перевес образа над идеею», иначе сказать: внутренняя пустота и ничтожность, прикрывающаяся внешностью, имеющею притязание на содержание и реальное значение, — нельзя не согласиться; но вместе
с тем надобно сказать, что [Фишер, автор наилучшей эстетики в Германии, слишком ограничил]
понятие комического, противополагая его, для сохранения [гегелевского] диалектического метода развития
понятий, только
понятию возвышенного.
Наконец, ближайшим образом мысль о том, что прекрасное есть чистая форма, вытекает из
понятия, что прекрасное есть чистый призрак; а такое
понятие — необходимое следствие определения прекрасного как полноты осуществления идеи в отдельном предмете и падает вместе
с этим определением.
Но, выигрывая преднамеренностью
с одной стороны, искусство проигрывает тем же самым —
с другой; дело в том, что художник, задумывая прекрасное, очень часто задумывает вовсе не прекрасное: мало хотеть прекрасного, надобно уметь постигать его в его истинной красоте, — а как часто художники заблуждаются в своих
понятиях о красоте! как часто обманывает их даже художнический инстинкт, не только рефлексивные
понятия, большею частью односторонние!
Еще важнее то, что развитие цивилизации, изменение
понятий иногда совлекает всю красоту
с произведения поэзии, иногда превращает его даже в нечто неприятное или отвратительное.
Сколько у Шекспира, у итальянских живописцев такого, что понимается и ценится только тогда, когда мы перенесемся в прошедшее
с его
понятиями о вещах!
Русский, говоря по-французски, в каждом звуке изобличает, что для органов его неуловима полная чистота французского выговора, беспрестанно изобличает свое иностранное происхождение в выборе слов, в построении фразы, во всем складе речи, — и мы прощаем ему все эти недостатки, мы даже не замечаем их, и объявляем, что он превосходно, несравненно говорит по-французски, наконец, мы объявляем, что «этот русский говорит по-французски лучше самих французов», хотя в сущности мы и не думаем сравнивать его
с настоящими французами, сравнивая его только
с другими русскими, также усиливающимися говорить по-французски, — он действительно говорит несравненно лучше их, но несравненно хуже французов, — это подразумевается каждым, имеющим
понятие о деле; но многих гиперболическая фраза может вводить в заблуждение.
Критика эта,
с одной стороны, покажет различие опровергаемых ею
понятий от нашего воззрения,
с другой стороны, обнаружит, чего недостает в нашем первом определении искусства, как деятельности воспроизводящей, и таким образом послужит переходом к точнейшему развитию
понятий об искусстве.
Любовь кстати и некстати — первый вред, проистекающий для искусства из
понятия, что «содержание искусства — прекрасное»; второй, тесно
с мим соединенный, — искусственность.
6) Трагическое не имеет существенной связи
с идеею судьбы или необходимости. В действительной жизни трагическое большею частью случайно, не вытекает из сущности предшествующих моментов. Форма необходимости, в которую облекается оно искусством, — следствие обыкновенного принципа произведений искусства: «развязка должна вытекать из завязки», или неуместное подчинение поэта
понятиям о судьбе.
Неточные совпадения
Дело-то в том, что вы все-таки приедете
с познаньями тех мест и будете иметь
понятие, в каком положении находится тот край.
Что было делать
с полковником? Чичиков решился отправиться сам поглядеть, что это за комиссии и комитеты; и что нашел он там, то было не только изумительно, но превышало решительно всякое
понятье. Комиссия всяких прошений существовала только на вывеске. Председатель ее, прежний камердинер, был переведен во вновь образовавшийся комитет сельских построек. Место его заступил конторщик Тимошка, откомандированный на следствие — разбирать пьяницу приказчика
с старостой, мошенником и плутом. Чиновника — нигде.
Зло порождает зло; первое страдание дает
понятие о удовольствии мучить другого; идея зла не может войти в голову человека без того, чтоб он не захотел приложить ее к действительности: идеи — создания органические, сказал кто-то: их рождение дает уже им форму, и эта форма есть действие; тот, в чьей голове родилось больше идей, тот больше других действует; от этого гений, прикованный к чиновническому столу, должен умереть или сойти
с ума, точно так же, как человек
с могучим телосложением, при сидячей жизни и скромном поведении, умирает от апоплексического удара.
Максим Максимыч сел за воротами на скамейку, а я ушел в свою комнату. Признаться, я также
с некоторым нетерпением ждал появления этого Печорина; хотя, по рассказу штабс-капитана, я составил себе о нем не очень выгодное
понятие, однако некоторые черты в его характере показались мне замечательными. Через час инвалид принес кипящий самовар и чайник.
Грушницкого страсть была декламировать: он закидывал вас словами, как скоро разговор выходил из круга обыкновенных
понятий; спорить
с ним я никогда не мог.