Неточные совпадения
Но в нем
есть справедливая сторона — то, что «прекрасное»
есть отдельный
живой предмет, а не отвлеченная мысль;
есть и другой справедливый намек на свойство истинно художественных произведений искусства: они всегда имеют содержанием своим что-нибудь интересное вообще для человека, а не для одного художника (намек этот заключается в том, что идея — «нечто общее, действующее всегда и везде»); отчего происходит это, увидим на своем месте.
Новое строится не так легко, как разрушается старое, и защищать не так легко, как нападать; потому очень может
быть, что мнение о сущности прекрасного, кажущееся мне справедливым, не для всех покажется удовлетворительным; но если эстетические понятия, выводимые из господствующих ныне воззрений на отношения человеческой мысли к
живой действительности, еще остались в моем изложении неполны, односторонни или шатки, то это, я надеюсь, недостатки не самых понятий, а только моего изложения.
Так, например, из определения «прекрасное
есть жизнь» становится понятно, почему в области прекрасного нет отвлеченных мыслей, а
есть только индивидуальные существа — жизнь мы видим только в действительных,
живых существах, а отвлеченные, общие мысли не входят в область жизни.
Живое и неподдельное понятие о судьбе
было у старинных греков (т. е. у греков до появления у них философии) и до сих пор живет у многих восточных народов; оно господствует в рассказах Геродота, в греческих мифах, в индийских поэмах, сказках «Тысячи и одной ночи» и проч.
Если даже согласимся, что в Виттории
были совершенны все основные формы, то кровь, теплота, процесс жизни с искажающими красоту подробностями, следы которых остаются на коже, — все эти подробности
были бы достаточны, чтобы поставить
живое существо, о котором говорит Румор, несравненно ниже тех высоких произведений искусства, которые имеют только воображаемую кровь, теплоту, процесс жизни на коже и т. д.
«Действительный предмет не может
быть прекрасен уже потому, что он
живой предмет, в котором совершается действительный процесс жизни со всею своею грубостью, со всеми своими антиэстетическими подробностями».
Как,
живое дерево не может
быть прекрасным потому, что на нем всегда гнездятся мелкие насекомые, питающиеся его листьями?
Посмотрим же, до какой степени на самом деле прекрасное, создаваемое искусством, выше прекрасного в действительности по свободности своей от упреков, взводимых на это последнее; после того нам легко
будет решить, верно ли определяется господствующим воззрением происхождение искусства и его отношение к
живой действительности.
Еще гораздо важнее то, что с течением времени многое в произведениях поэзии делается непонятным для нас (мысли и обороты, заимствованные от современных обстоятельств, намеки на события и лица); многое становится бесцветно и безвкусно; ученые комментарии не могут сделать для потомков всего столь же ясным и
живым, как все
было ясно для современников; притом ученые комментарии и эстетическое наслаждение — противоположные вещи; не говорим уже, что через них произведение поэзии перестает
быть общедоступным.
Произведения поэзии
живее, нежели произведения живописи, архитектуры и ваяния; но и они пресыщают нас довольно скоро: конечно, не найдется человека, который
был бы в состоянии перечитать роман пять раз сряду; между тем жизнь,
живые лица и действительные события увлекательны своим разнообразием.
Если совершенства нет в природе и в
живом человеке, то еще меньше можно найти его в искусстве и в делах человека; «в следствии не может
быть того, чего нет в причине», в человеке.
«
Живой предмет не может
быть прекрасен уже и потому, что в нем совершается тяжелый, грубый процесс жизни».
Вообще говоря, произведения искусства страдают всеми недостатками, какие могут
быть найдены в прекрасном
живой действительности; но если искусство вообще не имеет никаких прав на предпочтение природе и жизни, то,
быть может, некоторые искусства в частности обладают какими-нибудь особенными преимуществами, ставящими их произведения выше соответствующих явлений
живой действительности?
быть может даже, то или другое искусство производит нечто, не имеющее себе соответствия в реальном мире?
Только этот обзор даст нам положительный ответ на то, может ли происхождение искусства
быть объясняемо неудовлетворительностью
живой действительности в эстетическом отношении.
Мы должны сказать, что в Петербурге нет, ни одной статуи, которая по красоте очертаний лица не
была бы гораздо ниже бесчисленного множества
живых людей, и что надобно только пройти по какой-нибудь многолюдной улице, чтобы встретить нескольких таких лиц.
А самый этот идеал никак не может
быть по красоте выше тех
живых людей, которых имел случай видеть художник.
На основании всех приведенных соображений мы думаем, что красота статуи не может
быть выше красоты
живого индивидуального человека, потому что снимок не может
быть прекраснее оригинала.
Краски ее в сравнении с цветом тела и лица — грубое, жалкое подражание; вместо нежного тела она рисует что-то зеленоватое или красноватое; и, говоря безотносительно, не принимая в соображение, что и для этого зеленоватого или красноватого изображения нужно иметь необыкновенное «уменье», мы должны
будем признаться, что
живое тело не может
быть удовлетворительно передано мертвыми красками.
Правда, искусству иногда удается безукоризненно сгруппировать фигуры, но напрасно
будет оно превозноситься своею чрезвычайно редкою удачею; потому что в действительности никогда не бывает в этом отношении неудачи: в каждой группе
живых людей все держат себя совершенно сообразно 1) сущности сцены, происходящей между ними, 2) сущности собственного своего характера и 3) условиям обстановки.
Но вместе с этим говорят нам, что «это, однако же, не отдельные лица, а общие типы»; после такой фразы
было бы излишне доказывать, что самое определенное, наилучшим образом обрисованное лицо остается в поэтическом произведении только общим, неопределенно очерченным абрисом, которому
живая определенная индивидуальность придается только воображением (собственно говоря, воспоминаниями) читателя.
Не вдаваясь в метафизические суждения о том, каковы на самом деле каузальные отношения между общим и частным (причем необходимо
было бы прийти к заключению, что для человека общее только бледный и мертвый экстракт на индивидуального, что поэтому между ними такое же отношение, как между словом и реальностью), скажем только, что на самом деле индивидуальные подробности вовсе не мешают общему значению предмета, а, напротив, оживляют и дополняют его общее значение; что, во всяком случае, поэзия признает высокое превосходство индивидуального уж тем самым, что всеми силами стремится к
живой индивидуальности своих образов; что с тем вместе никак не может она достичь индивидуальности, а успевает только несколько приблизиться к ней, и что степенью этого приближения определяется достоинство поэтического образа.
Обыкновенно говорят: «Поэт наблюдает множество
живых индивидуальных личностей; ни одна из них не может служить полным типом; но он замечает, что в каждой из них
есть общего, типического; отбрасывая в сторону все частное, соединяет в одно художественное целое разбросанные в различных людях черты и таким образом создает характер, который может
быть назван квинт-эссенциею действительных характеров».
Мы видели, что впечатление, производимое созданиями искусства, должно
быть гораздо слабее впечатления, производимого
живою действительностью, и не считаем нужным доказывать это.
Дайте мне законченный портрет человека — он не напомнит мне ни одного из моих знакомых, и я холодно отвернусь, сказав: «недурно», но покажите мне в благоприятную минуту едва набросанный, неопределенный абрис, в котором ни один человек не узнает себя положительным образом, — и этот жалкий, слабый абрис напомнит мне черты кого-нибудь милого мне; и, холодно смотря на
живое лицо, полное красоты и выразительности, я в упоении
буду смотреть на ничтожный эскиз, говорящий мне обо мне самом.
Но мы уже заметили, что в этой фразе важно слово «образ», — оно говорит о том, что искусство выражает идею не отвлеченными понятиями, а
живым индивидуальным фактом; говоря: «искусство
есть воспроизведение природы в жизни», мы говорим то же самое: в природе и жизни нет ничего отвлеченно существующего; в «их все конкретно; воспроизведение должно по мере возможности сохранять сущность воспроизводимого; потому создание искусства должно стремиться к тому, чтобы в нем
было как можно менее отвлеченного, чтобы в нем все
было, по мере возможности, выражено конкретно, в
живых картинах, в индивидуальных образах.
Предмет или событие в поэтическом произведении может
быть удобопонятнее, нежели в самой действительности; но мы признаем за ним только достоинство
живого и ясного указания на действительность, а не самостоятельное значение, которое могло бы соперничествовать с полнотою действительной жизни.
Но если человек, в котором умственная деятельность сильно возбуждена вопросами, порождаемыми наблюдением жизни, одарен художническим талантом, то в его произведениях, сознательно или бессознательно, выразится стремление произнести
живой приговор о явлениях, интересующих его (и его современников, потому что мыслящий человек не может мыслить над ничтожными вопросами, никому, кроме него, не интересными),
будут предложены или разрешены вопросы, возникающие из жизни для мыслящего человека; его произведения
будут, чтобы так выразиться, сочинениями на темы, предлагаемые жизнью.
Все, что высказывается наукою и искусством, найдется в жизни, и найдется в полнейшем, совершеннейшем виде, со всеми
живыми подробностями, в которых обыкновенно и лежит истинный смысл дела, которые часто не понимаются наукой и искусством, еще чаще не могут
быть ими обняты; в действительной жизни все верно, нет недосмотров, нет односторонней узкости взгляда, которою страждет всякое человеческое произведение, — как поучение, как наука, жизнь полнее, правдивее, даже художественнее всех творений ученых и поэтов.
14) Область искусства не ограничивается областью прекрасного в эстетическом смысле слова, прекрасного по
живой сущности своей, а не только по совершенству формы: искусство воспроизводит все, что
есть интересного для человека в жизни.