Неточные совпадения
Кокетство, — я говорю про настоящее кокетство, а
не про глупые, бездарные подделки под
него:
они отвратительны, как всякая плохая подделка под хорошую вещь, — кокетство — это
ум и такт в применении к
делам женщины с мужчиною.
— Ну, молодец девка моя Вера, — говорила мужу Марья Алексевна, удивленная таким быстрым оборотом
дела: — гляди — ко, как она забрала молодца-то в руки! А я думала, думала,
не знала, как и
ум приложить! думала, много хлопот мне будет опять
его заманить, думала, испорчено все
дело, а она, моя голубушка,
не портила, а к доброму концу вела, — знала, как надо поступать. Ну, хитра, нечего сказать.
Кажется, чего еще? Марья Алексевна
не могла
не видеть, что Михаил Иваныч, при всем своем ограниченном
уме, рассудил очень основательно; но все-таки вывела
дело уже совершенно начистоту.
Дня через два, через три она вдруг сказала Лопухову, играя с
ним и Михаилом Иванычем в преферанс...
Конечно, и то правда, что, подписывая на пьяной исповеди Марьи Алексевны «правда», Лопухов прибавил бы: «а так как, по вашему собственному признанию, Марья Алексевна, новые порядки лучше прежних, то я и
не запрещаю хлопотать о
их заведении тем людям, которые находят себе в том удовольствие; что же касается до глупости народа, которую вы считаете помехою заведению новых порядков, то, действительно, она помеха
делу; но вы сами
не будете спорить, Марья Алексевна, что люди довольно скоро умнеют, когда замечают, что
им выгодно стало поумнеть, в чем прежде
не замечалась
ими надобность; вы согласитесь также, что прежде и
не было
им возможности научиться
уму — разуму, а доставьте
им эту возможность, то, пожалуй, ведь
они и воспользуются ею».
А оправдать
его тоже
не годится, потому что любители прекрасных идей и защитники возвышенных стремлений, объявившие материалистов людьми низкими и безнравственными, в последнее время так отлично зарекомендовали себя со стороны
ума, да и со стороны характера, в глазах всех порядочных людей, материалистов ли, или
не материалистов, что защищать кого-нибудь от
их порицаний стало
делом излишним, а обращать внимание на
их слова стало
делом неприличным.
Она сейчас же увидела бы это, как только прошла бы первая горячка благодарности; следовательно, рассчитывал Лопухов, в окончательном результате я ничего
не проигрываю оттого, что посылаю к ней Рахметова, который будет ругать меня, ведь она и сама скоро дошла бы до такого же мнения; напротив, я выигрываю в ее уважении: ведь она скоро сообразит, что я предвидел содержание разговора Рахметова с нею и устроил этот разговор и зачем устроил; вот она и подумает: «какой
он благородный человек, знал, что в те первые
дни волнения признательность моя к
нему подавляла бы меня своею экзальтированностью, и позаботился, чтобы в
уме моем как можно поскорее явились мысли, которыми облегчилось бы это бремя; ведь хотя я и сердилась на Рахметова, что
он бранит
его, а ведь я тогда же поняла, что, в сущности, Рахметов говорит правду; сама я додумалась бы до этого через неделю, но тогда это было бы для меня уж
не важно, я и без того была бы спокойна; а через то, что эти мысли были высказаны мне в первый же
день, я избавилась от душевной тягости, которая иначе длилась бы целую неделю.
Синий чулок с бессмысленною аффектациею самодовольно толкует о литературных или ученых вещах, в которых ни бельмеса
не смыслит, и толкует
не потому, что в самом
деле заинтересован
ими, а для того, чтобы пощеголять своим
умом (которого
ему не случилось получить от природы), своими возвышенными стремлениями (которых в
нем столько же, как в стуле, на котором
он сидит) и своею образованностью (которой в
нем столько же, как в попугае).
Неточные совпадения
Сомненья нет: увы! Евгений // В Татьяну, как дитя, влюблен; // В тоске любовных помышлений // И
день и ночь проводит
он. //
Ума не внемля строгим пеням, // К ее крыльцу, стеклянным сеням //
Он подъезжает каждый
день; // За ней
он гонится, как тень; //
Он счастлив, если ей накинет // Боа пушистый на плечо, // Или коснется горячо // Ее руки, или раздвинет // Пред нею пестрый полк ливрей, // Или платок подымет ей.
— Зачем же так неблагосклонно // Вы отзываетесь о
нем? // За то ль, что мы неугомонно // Хлопочем, судим обо всем, // Что пылких душ неосторожность // Самолюбивую ничтожность // Иль оскорбляет, иль смешит, // Что
ум, любя простор, теснит, // Что слишком часто разговоры // Принять мы рады за
дела, // Что глупость ветрена и зла, // Что важным людям важны вздоры, // И что посредственность одна // Нам по плечу и
не странна?
От хладного разврата света // Еще увянуть
не успев, //
Его душа была согрета // Приветом друга, лаской
дев; //
Он сердцем милый был невежда, //
Его лелеяла надежда, // И мира новый блеск и шум // Еще пленяли юный
ум. //
Он забавлял мечтою сладкой // Сомненья сердца своего; // Цель жизни нашей для
него // Была заманчивой загадкой, // Над ней
он голову ломал // И чудеса подозревал.
Дни мчались: в воздухе нагретом // Уж разрешалася зима; // И
он не сделался поэтом, //
Не умер,
не сошел с
ума. // Весна живит
его: впервые // Свои покои запертые, // Где зимовал
он, как сурок, // Двойные окна, камелек //
Он ясным утром оставляет, // Несется вдоль Невы в санях. // На синих, иссеченных льдах // Играет солнце; грязно тает // На улицах разрытый снег. // Куда по
нем свой быстрый бег
— Да будто один Михеев! А Пробка Степан, плотник, Милушкин, кирпичник, Телятников Максим, сапожник, — ведь все пошли, всех продал! — А когда председатель спросил, зачем же
они пошли, будучи людьми необходимыми для дому и мастеровыми, Собакевич отвечал, махнувши рукой: — А! так просто, нашла дурь: дай, говорю, продам, да и продал сдуру! — Засим
он повесил голову так, как будто сам раскаивался в этом
деле, и прибавил: — Вот и седой человек, а до сих пор
не набрался
ума.