Полозова хватило, как обухом по лбу. Ждать смерти, хоть скоро, но неизбежно, скоро ли, да и наверное ли? и услышать: через полчаса ее не
будет в живых — две вещи совершенно разные. Кирсанов смотрел на Полозова с напряженным вниманием: он был совершенно уверен в эффекте, но все-таки дело было возбуждающее нервы; минуты две старик молчал, ошеломленный: — «Не надо! Она умирает от моего упрямства! Я на все согласен! Выздоровеет ли она?» — «Конечно», — сказал Кирсанов.
Неточные совпадения
— Если вы
будете выламывать дверь, я разобью окно и стану звать на помощь. А вам не дамся
в руки
живая.
— А вот и я готов, — подошел Алексей Петрович: — пойдемте
в церковь. — Алексей Петрович
был весел, шутил; но когда начал венчанье, голос его несколько задрожал — а если начнется дело? Наташа, ступай к отцу, муж не кормилец, а плохое житье от
живого мужа на отцовских хлебах! впрочем, после нескольких слов он опять совершенно овладел собою.
Тот из них, которого я встретил
в кругу Лопухова и Кирсанова и о котором расскажу здесь, служит
живым доказательством, что нужна оговорка к рассуждениям Лопухова и Алексея Петровича о свойствах почвы, во втором сне Веры Павловны, оговорка нужна та, что какова бы ни
была почва, а все-таки
в ней могут попадаться хоть крошечные клочочки, на которых могут вырастать здоровые колосья.
Лицо богини ее самой лицо, это ее
живое лицо, черты которого так далеки от совершенства, прекраснее которого видит она каждый день не одно лицо; это ее лицо, озаренное сиянием любви, прекраснее всех идеалов, завещанных нам скульпторами древности и великими живописцами великого века живописи, да, это она сама, но озаренная сиянием любви, она, прекраснее которой
есть сотни лиц
в Петербурге, таком бедном красотою, она прекраснее Афродиты Луврской, прекраснее доселе известных красавиц.
А здесь: нервы и крепки, как у наших рабочих людей, и развиты, впечатлительны, как у нас; приготовленность к веселью, здоровая, сильная жажда его, какой нет у нас, какая дается только могучим здоровьем и физическим трудом,
в этих людях соединяется со всею тонкостью ощущений, какая
есть в нас; они имеют все наше нравственное развитие вместе с физическим развитием крепких наших рабочих людей: понятно, что их веселье, что их наслаждение, их страсть — все
живее и сильнее, шире и сладостнее, чем у нас.
Эта дама Вера Павловна Кирсанова, еще молодая, добрая, веселая, совершенно
в моем вкусе, то
есть, больше похожа на тебя, Полина, чем на твою Катю, такую смирную: она бойкая и
живая госпожа.
Один из тузов, ездивший неизвестно зачем с ученою целью
в Париж, собственными глазами видел Клода Бернара, как
есть живого Клода Бернара, настоящего; отрекомендовался ему по чину, званию, орденам и знатным своим больным, и Клод Бернар, послушавши его с полчаса, сказал: «Напрасно вы приезжали
в Париж изучать успехи медицины, вам незачем
было выезжать для этого из Петербурга»; туз принял это за аттестацию своих занятий и, возвратившись
в Петербург, произносил имя Клода Бернара не менее 10 раз
в сутки, прибавляя к нему не менее 5 раз «мой ученый друг» или «мой знаменитый товарищ по науке».
Вчера Полозову все представлялась натуральная мысль: «я постарше тебя и поопытней, да и нет никого на свете умнее меня; а тебя, молокосос и голыш, мне и подавно не приходится слушать, когда я своим умом нажил 2 миллиона (точно,
в сущности,
было только 2, а не 4) — наживи — ка ты, тогда и говори», а теперь он думал: — «экой медведь, как поворотил; умеет ломать», и чем дальше говорил он с Кирсановым, тем
живее рисовалась ему,
в прибавок к медведю, другая картина, старое забытое воспоминание из гусарской жизни: берейтор Захарченко сидит на «Громобое» (тогда еще
были в ходу у барышень, а от них отчасти и между господами кавалерами, военными и статскими, баллады Жуковского), и «Громобой» хорошо вытанцовывает под Захарченкой, только губы у «Громобоя» сильно порваны,
в кровь.
Одушевление Катерины Васильевны продолжалось, не ослабевая, а только переходя
в постоянное, уже обычное настроение духа, бодрое и
живое, светлое. И, сколько ей казалось, именно это одушевление всего больше привлекало к ней Бьюмонта. А он уж очень много думал о ней, — это
было слишком видно. Послушав два — три раза ее рассказы о Кирсановых, он
в четвертый раз уже сказал...
Если сии стррки дойдут до могущих еще
быть в живых современников моих, то, во-первых, они не дадут мне солгать, что в век нашей златой старовины все так бывало и с ними, и с нами, и со всеми, начиная от «воспитания», то есть вскормления (теперь под словом, «воспитание» разумеется другое, совсем противное), чрез все учение у панов Кнышевских, приключения в школе, субботки, Фтеодосия, так и у доминов Галушкинских, даже до хождения на вечерницы; везде, взявши от семейства самого наиясновельможного пана гетьмана до последнего подпрапорного (не в батеньке речь), везде все так было, конечно, с изменениями, но не с разительными.
Неточные совпадения
Такова
была внешняя постройка этого бреда. Затем предстояло урегулировать внутреннюю обстановку
живых существ,
в нем захваченных.
В этом отношении фантазия Угрюм-Бурчеева доходила до определительности поистине изумительной.
«Не может
быть, чтоб это страшное тело
был брат Николай», подумал Левин. Но он подошел ближе, увидал лицо, и сомнение уже стало невозможно. Несмотря на страшное изменение лица, Левину стòило взглянуть
в эти
живые поднявшиеся на входившего глаза, заметить легкое движение рта под слипшимися усами, чтобы понять ту страшную истину, что это мертвое тело
было живой брат.
Она
была менее блестяща
в действительности, но зато
в живой было и что-то такое новое привлекательное, чего не
было на портрете.
Он думал об одном, что сейчас увидит ее не
в одном воображении, но
живую, всю, какая она
есть в действительности.
— Да, но ты согласись, что открывается новое, несомненно полезное учреждение. Как хочешь,
живое дело! Дорожат
в особенности тем, чтобы дело ведено
было честно, — сказал Степан Аркадьич с ударением.