— Безостановочно продолжает муж после вопроса «слушаешь ли», — да, очень приятные для меня перемены, — и он довольно подробно рассказывает; да ведь она три четверти этого знает, нет, и все знает, но все равно: пусть он рассказывает, какой он добрый! и он все рассказывает: что уроки ему давно надоели, и почему в каком семействе или с какими учениками надоели, и как занятие в заводской конторе ему не надоело, потому что оно важно, дает влияние на народ целого завода, и как он кое-что успевает там делать: развел охотников учить грамоте, выучил их, как учить грамоте, вытянул из фирмы плату этим учителям, доказавши, что работники от этого будут меньше портить машины и работу, потому что от этого пойдет уменьшение прогулов и пьяных глаз, плату самую пустую, конечно, и как он оттягивает рабочих от пьянства, и для этого часто бывает в их
харчевнях, — и мало ли что такое.
Кое-где просто на улице стояли столы с орехами, мылом и пряниками, похожими на мыло; где
харчевня с нарисованною толстою рыбою и воткнутою в нее вилкою.
Впрочем, я старался о них не думать; бродил не спеша по горам и долинам, засиживался в деревенских
харчевнях, мирно беседуя с хозяевами и гостями, или ложился на плоский согретый камень и смотрел, как плыли облака, благо погода стояла удивительная.
Над ними клубится облаком пар, от небольших, поставленных в разных углах лавки печей, и, поклубившись по
харчевне, вырывается на улицу, обдает неистовым, крепким запахом прохожего и исчезает — яко дым.