«Мастерица варить кашу» (Чернышевский Н. Г., 1872) по всей классике
Иннокентиев. Так от кого же вы узнали? Значит от Нади, стало быть, в противность нашей уверенности, она знает все! О, какая же хитрая! Знает, и показывает вид, что не знает! И как могла дознаться? О, какая хитрая! Надобно расспросить ее обо всем, предупредить, чтобы не вышла наружу ее хитрость перед Агнесою Ростиславовною, не огорчила бы этого ангела! Наденька, где ты! Иди сюда, моя…
Иннокентиев. Мне жаль огорчать тебя, милая Наденька, но я обязан, — для твоей собственной пользы и для спокойствия той, спокойствие которой должно быть самою священною заботою для тебя. — Скажи, мой друг, не стыдись: в каких отношениях находилась твоя мать к твоему отцу?
Надя (целуя ее руки). Агнеса Ростиславовна, простите меня (падает на колени, плачет, целует руки). Я не соглашалась… Я сказала ему, что лучше утоплюсь, нежели огорчу вас… Добрая Агнеса Ростиславовна, простите меня! (Целует руки.)
В Петербурге решили не огорчать заслуженного полковника, и ему дали пожизненное место коменданта в г. К. — должность более почетную, чем нужную в целях государственной обороны.
Он наскоро выхлебнул чашку, отказался от второй и ушел опять за ворота в каком-то беспокойстве: явно было, что старика огорчало небрежение Печорина, и тем более, что он мне недавно говорил о своей с ним дружбе и еще час тому назад был уверен, что он прибежит, как только услышит его имя.
Казалось, это огорчало его; по крайней мере я заметил раза два в нем желание со мною объясниться; но я избегал таких случаев, и Сильвио от меня отступился.
Признаемся, подобные упреки нимало нас не огорчали: читатель получал не совсем лестное мнение о нашей критической способности, — правда; но главная цель наша была все-таки достигнута, — негодная книга (которую иногда мы и не могли прямо осудить) так и показалась читателю негодною благодаря фактам, выставленным пред его глазами.