— Тася, голубушка, милая! Я не сержусь на тебя! Право, не сержусь, родная. — И она протягивала к сестре свои исхудалые ручонки и большие кроткие глаза её сияли неизъяснимой любовью и лаской.
Тася тихо плакала. Теперь она не чувствовала ни озлобления, ни гнева. Вид исхудалой, измученной Леночки, которую она не видела после печального происшествия, теперь лучше всяких слов доказал ей, как она виновата. Но Тася была слишком избалована и горда, чтобы показать другим свое раскаяние. Она молча, хмуря брови и кусая губы, поцеловала руку матери, обняла наскоро брата и села в коляску, стараясь не обнаружить своего волнения.
Павел Петрович помочил себе лоб одеколоном и закрыл глаза. Освещенная ярким дневным светом, его красивая, исхудалая голова лежала на белой подушке, как голова мертвеца… Да он и был мертвец.
Отблеск его вспыхнул в гаснущих глазах несчастной безумной матери, когда она, привстав, простёрла исхудалые руки навстречу своему дитяти – и упала мёртвой.
В высоком, просторном дубовом кресле, обшитом декоративной тканью с изображениями родовых гербов, возлежал старик, кутавший своё исхудалое тело в полы домашнего халата чёрного бархата.
Король обвёл глазами унылое убранство хижины и с удивлением взглянул потом на бледные и исхудалые щёки старика, спрашивая себя, возможно ли человеку терпеть подобные лишения.
Отблеск его вспыхнул в гаснущих глазах несчастной безумной матери, когда она, привстав, простёрла исхудалые руки навстречу своему дитяти – и упала мёртвой.
В высоком, просторном дубовом кресле, обшитом декоративной тканью с изображениями родовых гербов, возлежал старик, кутавший своё исхудалое тело в полы домашнего халата чёрного бархата.
Король обвёл глазами унылое убранство хижины и с удивлением взглянул потом на бледные и исхудалые щёки старика, спрашивая себя, возможно ли человеку терпеть подобные лишения.