Неточные совпадения
Осторожно
прижавшись к сырой и скользкой от моха и плесени стене, я приложила глаз
к дверям щели и чуть не вскрикнула во весь голос.
Дверь скрипнула. Фонарь потух. Я
прижалась к стене, боясь быть замеченной. Когда они прошли мимо меня — я стала ощупью впотьмах слезать с лестницы. У нижней
двери я помедлила. Три фигуры неслышно скользнули по крепостной площади, носившей следы запустения более, чем другие места в этом мертвом царстве.
О, как трудно мне было походить на моих предков! Я поняла это, когда уже отца не было со мною… Как только тяжелая входная
дверь захлопнулась за ним, я
прижалась к высокой колонне и, зажав рот передником, разразилась глухими судорожными рыданьями…
Неточные совпадения
— Лизавету-то тоже убили! — брякнула вдруг Настасья, обращаясь
к Раскольникову. Она все время оставалась в комнате,
прижавшись подле
двери, и слушала.
Он стал обнимать сына… «Енюша, Енюша», — раздался трепещущий женский голос.
Дверь распахнулась, и на пороге показалась кругленькая, низенькая старушка в белом чепце и короткой пестрой кофточке. Она ахнула, пошатнулась и наверно бы упала, если бы Базаров не поддержал ее. Пухлые ее ручки мгновенно обвились вокруг его шеи, голова
прижалась к его груди, и все замолкло. Только слышались ее прерывистые всхлипыванья.
Тогда Самгин, пятясь, не сводя глаз с нее, с ее топающих ног, вышел за
дверь, притворил ее,
прижался к ней спиною и долго стоял в темноте, закрыв глаза, но четко и ярко видя мощное тело женщины, напряженные, точно раненые, груди, широкие, розоватые бедра, а рядом с нею — себя с растрепанной прической, с открытым ртом на сером потном лице.
Протолкнув его в следующую комнату, она
прижалась плечом
к двери, вытерла лицо ладонями, потом, достав платок, смяла его в ком и крепко прижала ко рту.
Но, подойдя
к двери спальной, он отшатнулся: огонь ночной лампы освещал лицо матери и голую руку, рука обнимала волосатую шею Варавки, его растрепанная голова
прижималась к плечу матери. Мать лежала вверх лицом, приоткрыв рот, и, должно быть, крепко спала; Варавка влажно всхрапывал и почему-то казался меньше, чем он был днем. Во всем этом было нечто стыдное, смущающее, но и трогательное.