Неточные совпадения
Весь институт отсутствовал, разъехавшись на летние вакации, за исключением старшего класса, которому надлежало, согласно старым традициям, проводить
лето в
учебном заведении для усовершенствования в языках и церковном пении, да еще десятка два воспитанниц младших классов, родители или родственники которых, по домашним обстоятельствам, не могли взять девочек на летнее каникулярное время домой.
Учитель словесности уже не так верил в мои таланты. В следующем
учебном году я, не смущаясь, однако, приговором казанского профессора, написал нечто вроде продолжения похождений моего героя, и в довольно обширных размерах. Место действия был опять Петербург, куда я не попадал до 1855 года. Все это было сочинено по разным повестям и очеркам, читанным в журналах, гораздо больше, чем по каким-нибудь устным рассказам о столичной жизни.
По семейному соглашению, сын капитана, Саня, жил у нас в Ровно весь
учебный год, а мы всей семьей приезжали к ним на каникулы.
Поэтому решим твердо и дадим друг другу торжественное слово, что с самого начала
учебного года мы не только окончательно прекращаем это свинское цуканье, достойное развлечений в тюрьме и на каторге, но всячески его запрещаем и не допустим его никогда.
Этот
учебный год мы прожили у него. Весною Александр Евдокимович спросил меня, будем ли мы у них жить следующий год. Я сурово ответил, что нет: не могу выносить, когда при мне бьют человека, а я даже не имею возможности за него заступиться.
Неточные совпадения
Зачем же все эти тетрадки, на которые изведешь пропасть бумаги, времени и чернил? Зачем
учебные книги? Зачем же, наконец, шесть-семь
лет затворничества, все строгости, взыскания, сиденье и томленье над уроками, запрет бегать, шалить, веселиться, когда еще не все кончено?
В стенах Московского университета грозно прозвучал не только этот боевой лозунг пятого
года, но и первые баррикады в центре столицы появились совершенно стихийно пятнадцатого октября этого
года тоже в стенах и дворах этого старейшего высшего
учебного заведения.
Мы переписывались, и очень, с 1824
года, но письма — это опять перо и бумага, опять
учебный стол с чернильными пятнами и иллюстрациями, вырезанными перочинным ножом; мне хотелось ее видеть, говорить с ней о новых идеях — и потому можно себе представить, с каким восторгом я услышал, что кузина приедет в феврале (1826) и будет у нас гостить несколько месяцев.
Дети
года через три стыдятся своих игрушек, — пусть их, им хочется быть большими, они так быстро растут, меняются, они это видят по курточке и по страницам
учебных книг; а, кажется, совершеннолетним можно бы было понять, что «ребячество» с двумя-тремя
годами юности — самая полная, самая изящная, самая наша часть жизни, да и чуть ли не самая важная, она незаметно определяет все будущее.
Тут нечего ссылаться на толпу; литература, образованные круги, судебные места,
учебные заведения, правительства и революционеры поддерживают наперерыв родовое безумие человечества. И как семьдесят
лет тому назад сухой деист Робеспьер казнил Анахарсиса Клоца, так какие-нибудь Вагнеры отдали бы сегодня Фогта в руки палача.