Еще одним видом моего интимного общения с Петером
была игра «Черт-черт, поиграй да отдай!», игра — только от слова «поиграй», ему — игра, а вовсе не просителю, заветную вещь которого: папины — очки, мамино — кольцо, мой — перочинный нож, он — заиграл. «Никак не иначе, как черт занес! Привяжи, Мусенька, платочек к стуловой ножке и три раза, да так — без сердца, ласково: „Черт-черт, поиграй да отдай, черт-черт, поиграй да отдай…“
Неточные совпадения
Нет, с
игрой было кончено! Дьявол моего младенчества мне, среди много другого, оставил в наследство: неизбывное, как догов зевок, от всего, что
игра: «Ску-учно!»
Что тут
было в них, или, как Ася — ими играть, когда они сами играли, сами и
были —
игра: самих с собою и самих в себя.
Но
был у меня, кроме пикового туза, еще один карточный Он, и на этот раз не от русской Маши, а от дерптской Августы Ивановны, непосредственно с его баронской родины, и уже не гадание, а
игра, общеизвестная детская
игра с немножко фамильярным названием «Der schwarze Peter» [«Черный Петер» (нем.).].
Сначала, когда карт и играющих
было много, никакой
игры, собственно, не
было, вся она сводилась к круговой манипуляции карточным веером — и Петером, но когда, в постепенности судьбы и случая, стол от играющих и играющие от Черного Петера — очищались, и оставалось — двое, — о, тогда
игра только и начиналась, ибо тогда все дело
было в лице, в степени твердокаменности его.
О, какая чудесная, магическая, бестелесная
игра: души — с душою, руки — с рукою, лица — с лицом, всего — только не карты с картой. И, конечно, в этой
игре я, с младенчества воспитанная глотать раскаленные угли тайны, в этой
игре мастером
была — я.
Я в этой
игре оказалась его настоящей дочерью, то
есть страсть
игры, то
есть — тайны, оказывались во мне сильней страсти любви.
Чтобы все сказать:
игра в schwarze Peter
была то же самое, что встреча с тайно и жарко любимым — на людях: чем холоднее — тем горячее, чем дальше — тем ближе, чем чуждее — тем моее, чем нестерпимее — тем блаженнее.
Но так же трудно, если не еще трудней, как не просиять лицом от Шварцего Петера,
было не потемнеть лицом, когда в руке, вместо наверного его — вдруг — шестерка бубен, пара к уже имеющейся, уводящая меня из
игры и Черным Петером оставляющая — другого.
Может
быть, я эту
игру рассказала слишком бестелесно?
Ведь действия не
было, вся
игра была внутри.
В этой
игре, по ее бесплотности и страшности, действительно
было что-то адово, аидово.
Смысл этой
игры — глубок. Все карты — парные, он один — один, ибо его пара до
игры — сброшена. Всякая карта должна найти свою пару и с ней уйти, просто — сойти со сцены, как красавица или авантюристка, выходящая замуж, — со стола всех еще возможностей, всеможности, единоличных и, может
быть, исторических судеб — в тихую, никому уже не любопытную, не нужную и не страшную стопу отыгранных — парных карт. Предоставляя ему — весь стол, его — своей единственности.
А — может
быть — проще, может
быть, отрожденная поэтова сопоставительная — противопоставительная — страсть — и склад, та же
игра, в которую я в детстве так любила играть: черного и белого не покупайте, да и нет не говорите, только наоборот: только да — нет, черное — белое, я — все, Бог — Черт.
Неточные совпадения
В красавиц он уж не влюблялся, // А волочился как-нибудь; // Откажут — мигом утешался; // Изменят — рад
был отдохнуть. // Он их искал без упоенья, // А оставлял без сожаленья, // Чуть помня их любовь и злость. // Так точно равнодушный гость // На вист вечерний приезжает, // Садится; кончилась
игра: // Он уезжает со двора, // Спокойно дома засыпает // И сам не знает поутру, // Куда поедет ввечеру.
Условий света свергнув бремя, // Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я в то время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я
был озлоблен, он угрюм; // Страстей
игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; // В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и людей // На самом утре наших дней.
С полицеймейстером и прокурором Ноздрев тоже
был на «ты» и обращался по-дружески; но, когда сели играть в большую
игру, полицеймейстер и прокурор чрезвычайно внимательно рассматривали его взятки и следили почти за всякою картою, с которой он ходил.
Хотя почтмейстер
был очень речист, но и тот, взявши в руки карты, тот же час выразил на лице своем мыслящую физиономию, покрыл нижнею губою верхнюю и сохранил такое положение во все время
игры.
— Продать я не хочу, это
будет не по-приятельски. Я не стану снимать плевы с черт знает чего. В банчик — другое дело. Прокинем хоть талию! [Талия — карточная
игра.]