— Полно, отец, — говорила меж тем Евлампия, и голос ее стал как-то чудно
ласков, — не поминай прошлого. Ну, поверь же мне; ты всегда мне верил. Ну, сойди; приди ко мне в светелку, на мою постель мягкую. Я обсушу тебя да согрею; раны твои перевяжу, вишь, ты руки себе ободрал.
Будешь ты жить у меня, как у Христа за пазухой, кушать сладко, а спать еще слаще того. Ну,
были виноваты! ну, зазнались, согрешили; ну, прости!