Неточные совпадения
Николай Петрович быстро обернулся и, подойдя к человеку высокого роста, в длинном балахоне с кистями, только
что вылезшему из тарантаса, крепко стиснул его обнаженную красную руку, которую
тот не сразу ему подал.
— То-то прошлою зимой я его не видал. Он
чем занимается?
— Полагать надо,
что в город. В кабак, — прибавил он презрительно и слегка наклонился к кучеру, как бы ссылаясь на него. Но
тот даже не пошевельнулся: это был человек старого закала, не разделявший новейших воззрений.
— Хлопоты у меня большие с мужиками в нынешнем году, — продолжал Николай Петрович, обращаясь к сыну. — Не платят оброка. [Оброк — более прогрессивная по сравнению с барщиной денежная форма эксплуатации крестьян. Крестьянин заранее «обрекался» дать помещику определенную сумму денег, и
тот отпускал его из имения на заработки.]
Что ты будешь делать?
Он сбросил с себя шинель и так весело, таким молоденьким мальчиком посмотрел на отца,
что тот опять его обнял.
Аркадий сообщил несколько петербургских новостей, но он ощущал небольшую неловкость,
ту неловкость, которая обыкновенно овладевает молодым человеком, когда он только
что перестал быть ребенком и возвратился в место, где привыкли видеть и считать его ребенком.
— А вот на
что, — отвечал ему Базаров, который владел особенным уменьем возбуждать к себе доверие в людях низших, хотя он никогда не потакал им и обходился с ними небрежно, — я лягушку распластаю да посмотрю,
что у нее там внутри делается; а так как мы с тобой
те же лягушки, только
что на ногах ходим, я и буду знать,
что и у нас внутри делается.
— Васька, слышь, барин говорит,
что мы с тобой
те же лягушки. Чудно!
Голос Аркадия дрожал сначала: он чувствовал себя великодушным, однако в
то же время понимал,
что читает нечто вроде наставления своему отцу; но звук собственных речей сильно действует на человека, и Аркадий произнес последние слова твердо, даже с эффектом.
Но Аркадий уже не слушал его и убежал с террасы. Николай Петрович посмотрел ему вслед и в смущенье опустился на стул. Сердце его забилось… Представилась ли ему в это мгновение неизбежная странность будущих отношений между им и сыном, сознавал ли он,
что едва ли не большее бы уважение оказал ему Аркадий, если б он вовсе не касался этого дела, упрекал ли он самого себя в слабости — сказать трудно; все эти чувства были в нем, но в виде ощущений — и
то неясных; а с лица не сходила краска, и сердце билось.
Казалось, ей и совестно было,
что она пришла, и в
то же время она как будто чувствовала,
что имела право прийти.
— Да, — проговорил он, ни на кого не глядя, — беда пожить этак годков пять в деревне, в отдалении от великих умов! Как раз дурак дураком станешь. Ты стараешься не забыть
того,
чему тебя учили, а там — хвать! — оказывается,
что все это вздор, и тебе говорят,
что путные люди этакими пустяками больше не занимаются и
что ты, мол, отсталый колпак. [Отсталый колпак — в
то время старики носили ночные колпаки.]
Что делать! Видно, молодежь, точно, умнее нас.
И
те и другие считали его гордецом; и
те и другие его уважали за его отличные, аристократические манеры, за слухи о его победах; за
то,
что он прекрасно одевался и всегда останавливался в лучшем номере лучшей гостиницы; за
то,
что он вообще хорошо обедал, а однажды даже пообедал с Веллингтоном [Веллингтон Артур Уэлсли (1769–1852) — английский полководец и государственный деятель; в 1815 году при содействии прусской армии одержал победу над Наполеоном при Ватерлоо.] у Людовика-Филиппа; [Людовик-Филипп, Луи-Филипп — французский король (1830–1848); февральская революция 1848 года заставила Людовика-Филиппа отречься от престола и бежать в Англию, где он и умер.] за
то,
что он всюду возил с собою настоящий серебряный несессер и походную ванну; за
то,
что от него пахло какими-то необыкновенными, удивительно «благородными» духами; за
то,
что он мастерски играл в вист и всегда проигрывал; наконец, его уважали также за его безукоризненную честность.
— Вот видишь ли, Евгений, — промолвил Аркадий, оканчивая свой рассказ, — как несправедливо ты судишь о дяде! Я уже не говорю о
том,
что он не раз выручал отца из беды, отдавал ему все свои деньги, — имение, ты, может быть, не знаешь, у них не разделено, — но он всякому рад помочь и, между прочим, всегда вступается за крестьян; правда, говоря с ними, он морщится и нюхает одеколон…
— Да кто его презирает? — возразил Базаров. — А я все-таки скажу,
что человек, который всю свою жизнь поставил на карту женской любви и, когда ему эту карту убили, раскис и опустился до
того,
что ни на
что не стал способен, этакой человек — не мужчина, не самец. Ты говоришь,
что он несчастлив: тебе лучше знать; но дурь из него не вся вышла. Я уверен,
что он не шутя воображает себя дельным человеком, потому
что читает Галиньяшку и раз в месяц избавит мужика от экзекуции.
Николай Петрович в
то время только
что переселился в новую свою усадьбу и, не желая держать при себе крепостных людей, искал наемных; хозяйка, с своей стороны, жаловалась на малое число проезжающих в городе, на тяжелые времена; он предложил ей поступить к нему в дом в качестве экономки; она согласилась.
— Bene. [Хорошо (лат.).] Мне нравится в ней
то,
что она не слишком конфузится. Иной, пожалуй, это-то и осудил бы в ней.
Что за вздор?
чего конфузиться? Она мать — ну и права.
— Эка важность! Русский человек только
тем и хорош,
что он сам о себе прескверного мнения. Важно
то,
что дважды два четыре, а остальное все пустяки.
Фенечка, в особенности, до
того с ним освоилась,
что однажды ночью велела разбудить его: с Митей сделались судороги; и он пришел и, по обыкновению полушутя, полузевая, просидел у ней часа два и помог ребенку.
Петр, человек до крайности самолюбивый и глупый, вечно с напряженными морщинами на лбу, человек, которого все достоинство состояло в
том,
что он глядел учтиво, читал по складам и часто чистил щеточкой свой сюртучок, — и
тот ухмылялся и светлел, как только Базаров обращал на него внимание; дворовые мальчишки бегали за «дохтуром», как собачонки.
— Третьего дня, я смотрю, он Пушкина читает, — продолжал между
тем Базаров. — Растолкуй ему, пожалуйста,
что это никуда не годится. Ведь он не мальчик: пора бросить эту ерунду. И охота же быть романтиком в нынешнее время! Дай ему что-нибудь дельное почитать.
— Вот как мы с тобой, — говорил в
тот же день, после обеда Николай Петрович своему брату, сидя у него в кабинете: — в отставные люди попали, песенка наша спета.
Что ж? Может быть, Базаров и прав; но мне, признаюсь, одно больно: я надеялся именно теперь тесно и дружески сойтись с Аркадием, а выходит,
что я остался назади, он ушел вперед, и понять мы друг друга не можем.
Тогдашние тузы в редких случаях, когда говорили на родном языке, употребляли одни — эфто,другие — эхто: мы, мол, коренные русаки, и в
то же время мы вельможи, которым позволяется пренебрегать школьными правилами), я эфтим хочу доказать,
что без чувства собственного достоинства, без уважения к самому себе, — а в аристократе эти чувства развиты, — нет никакого прочного основания общественному… bien public…
— Мы действуем в силу
того,
что мы признаём полезным, — промолвил Базаров. — В теперешнее время полезнее всего отрицание — мы отрицаем.
—
Что ж, коли он заслуживает презрения! Вы порицаете мое направление, а кто вам сказал,
что оно во мне случайно,
что оно не вызвано
тем самым народным духом, во имя которого вы так ратуете?
— Не беспокойся, — промолвил он. — Я не позабудусь именно вследствие
того чувства достоинства, над которым так жестоко трунит господин… господин доктор. Позвольте, — продолжал он, обращаясь снова к Базарову, — вы, может быть, думаете,
что ваше учение новость? Напрасно вы это воображаете. Материализм, который вы проповедуете, был уже не раз в ходу и всегда оказывался несостоятельным…
— Так вот как! — промолвил он странно спокойным голосом. — Нигилизм всему горю помочь должен, и вы, вы наши избавители и герои. Но за
что же вы других-то, хоть бы
тех же обличителей, честите? Не так же ли вы болтаете, как и все?
И не говорите мне,
что эти плоды ничтожны: последний пачкун, ип barbouilleur, [Маратель, писака (фр.).] тапёр, которому дают пять копеек за вечер, и
те полезнее вас, потому
что они представители цивилизации, а не грубой монгольской силы!
Да вспомните, наконец, господа сильные,
что вас всего четыре человека с половиною, а
тех — миллионы, которые не позволят вам попирать ногами свои священнейшие верования, которые раздавят вас!
— Ну, насчет общины, — промолвил он, — поговорите лучше с вашим братцем. Он теперь, кажется, изведал на деле,
что такое община, круговая порука, трезвость и
тому подобные штучки.
— Ты уже чересчур благодушен и скромен, — возразил Павел Петрович, — я, напротив, уверен,
что мы с тобой гораздо правее этих господчиков, хотя выражаемся, может быть, несколько устарелым языком, vieilli, [Старомодно (фр.).] и не имеем
той дерзкой самонадеянности… И такая надутая эта нынешняя молодежь! Спросишь иного: «Какого вина вы хотите, красного или белого?» — «Я имею привычку предпочитать красное!» — отвечает он басом и с таким важным лицом, как будто вся вселенная глядит на него в это мгновенье…
«Брат говорит,
что мы правы, — думал он, — и, отложив всякое самолюбие в сторону, мне самому кажется,
что они дальше от истины, нежели мы, а в
то же время я чувствую,
что за ними есть что-то,
чего мы не имеем, какое-то преимущество над нами…
Не в
том ли состоит это преимущество,
что в них меньше следов барства,
чем в нас?»
Он не старался уяснить самому себе свою мысль, но он чувствовал,
что ему хотелось удержать
то блаженное время чем-нибудь более сильным, нежели память; ему хотелось вновь осязать близость своей Марии, ощутить ее теплоту и дыхание, и ему уже чудилось, как будто над ним…
Он вздрогнул. Ему не стало ни больно, ни совестно… Он не допускал даже возможности сравнения между женой и Фенечкой, но он пожалел о
том,
что она вздумала его отыскивать. Ее голос разом напомнил ему: его седые волосы, его старость, его настоящее…
Фенечка молча заглянула к нему в беседку и скрылась, а он с изумлением заметил,
что ночь успела наступить с
тех пор, как он замечтался.
— Знаешь ли
что? — говорил в
ту же ночь Базаров Аркадию. — Мне в голову пришла великолепная мысль. Твой отец сказывал сегодня,
что он получил приглашение от этого вашего знатного родственника. Твой отец не поедет; махнем-ка мы с тобой в ***; ведь этот господин и тебя зовет. Вишь, какая сделалась здесь погода; а мы прокатимся, город посмотрим. Поболтаемся дней пять-шесть, и баста!
Небольшой дворянский домик на московский манер, в котором проживала Авдотья Никитишна (или Евдоксия) Кукшина, находился в одной из нововыгоревших улиц города ***; известно,
что наши губернские города горят через каждые пять лет. У дверей, над криво прибитою визитною карточкой, виднелась ручка колокольчика, и в передней встретила пришедших какая-то не
то служанка, не
то компаньонка в чепце — явные признаки прогрессивных стремлений хозяйки. Ситников спросил, дома ли Авдотья Никитишна?
— Все такие мелкие интересы, вот
что ужасно! Прежде я по зимам жила в Москве… но теперь там обитает мой благоверный, мсьё Кукшин. Да и Москва теперь… уж я не знаю — тоже уж не
то. Я думаю съездить за границу; я в прошлом году уже совсем было собралась.
(Возможность презирать и выражать свое презрение было самым приятным ощущением для Ситникова; он в особенности нападал на женщин, не подозревая
того,
что ему предстояло несколько месяцев спустя пресмыкаться перед своей женой потому только,
что она была урожденная княжна Дурдолеосова.)
Много толковали они о
том,
что такое брак — предрассудок или преступление, и какие родятся люди — одинаковые или нет? и в
чем, собственно, состоит индивидуальность?
Дело дошло наконец до
того,
что Евдоксия, вся красная от выпитого вина и стуча плоскими ногтями по клавишам расстроенного фортепьяно, принялась петь сиплым голосом сперва цыганские песни, потом романс Сеймур-Шиффа «Дремлет сонная Гранада», а Ситников повязал голову шарфом и представлял замиравшего любовника при словах...
— Ну
что, ну
что? — спрашивал он, подобострастно забегая
то справа,
то слева, — ведь я говорил вам: замечательная личность! Вот каких бы нам женщин побольше. Она, в своем роде, высоконравственное явление.
Народу было пропасть, и в кавалерах не было недостатка; штатские более теснились вдоль стен, но военные танцевали усердно, особенно один из них, который прожил недель шесть в Париже, где он выучился разным залихватским восклицаньям вроде: «Zut», «Ah fichtrrre», «Pst, pst, mon bibi» [«Зют», «Черт возьми», «Пст, пст, моя крошка» (фр.).] и т.п. Он произносил их в совершенстве, с настоящим парижским шиком,и в
то же время говорил «si j’aurais» вместо «si j’avais», [Неправильное употребление условного наклонения вместо прошедшего: «если б я имел» (фр.).] «absolument» [Безусловно (фр.).] в смысле: «непременно», словом, выражался на
том великорусско-французском наречии, над которым так смеются французы, когда они не имеют нужды уверять нашу братью,
что мы говорим на их языке, как ангелы, «comme des anges».
Нос у ней был немного толст, как почти у всех русских, и цвет кожи не был совершенно чист; со всем
тем Аркадий решил,
что он еще никогда не встречал такой прелестной женщины.
Звук ее голоса не выходил у него из ушей; самые складки ее платья, казалось, ложились у ней иначе,
чем у других, стройнее и шире, и движения ее были особенно плавны и естественны в одно и
то же время.
Аркадий принялся говорить о «своем приятеле». Он говорил о нем так подробно и с таким восторгом,
что Одинцова обернулась к нему и внимательно на него посмотрела. Между
тем мазурка приближалась к концу. Аркадию стало жалко расстаться с своей дамой: он так хорошо провел с ней около часа! Правда, он в течение всего этого времени постоянно чувствовал, как будто она к нему снисходила, как будто ему следовало быть ей благодарным… но молодые сердца не тяготятся этим чувством.
— Ну
что? — спросил Базаров Аркадия, как только
тот вернулся к нему в уголок, — получил удовольствие? Мне сейчас сказывал один барин,
что эта госпожа — ой-ой-ой; да барин-то, кажется, дурак. Ну, а по-твоему,
что она, точно — ой-ой-ой?
Аркадия покоробило от цинизма Базарова, но — как это часто случается — он упрекнул своего приятеля не за
то именно,
что ему в нем не понравилось…
Разговор на этом прекратился. Оба молодых человека уехали тотчас после ужина. Кукшина нервически-злобно, но не без робости, засмеялась им вослед: ее самолюбие было глубоко уязвлено
тем,
что ни
тот, ни другой не обратил на нее внимания. Она оставалась позже всех на бале и в четвертом часу ночи протанцевала польку-мазурку с Ситниковым на парижский манер. Этим поучительным зрелищем и завершился губернаторский праздник.