Неточные совпадения
Между
тем Николай Петрович успел,
еще при жизни родителей и к немалому их огорчению, влюбиться в дочку чиновника Преполовенского, бывшего хозяина его квартиры, миловидную и, как говорится, развитую девицу: она в журналах читала серьезные статьи в отделе «Наук».
Все кругом золотисто зеленело, все широко и мягко волновалось и лоснилось под тихим дыханием теплого ветерка, все — деревья, кусты и травы; повсюду нескончаемыми звонкими струйками заливались жаворонки; чибисы
то кричали, виясь над низменными лугами,
то молча перебегали по кочкам; красиво чернея в нежной зелени
еще низких яровых хлебов, гуляли грачи; они пропадали во ржи, уже слегка побелевшей, лишь изредка выказывались их головы в дымчатых ее волнах.
Павел Петрович вынул из кармана панталон свою красивую руку с длинными розовыми ногтями, руку, казавшуюся
еще красивей от снежной белизны рукавчика, застегнутого одиноким крупным опалом, и подал ее племяннику. Совершив предварительно европейское «shake hands», [Рукопожатие (англ.).] он три раза, по-русски, поцеловался с ним,
то есть три раза прикоснулся своими душистыми усами до его щек, и проговорил...
Но у Николая оставалось чувство правильно проведенной жизни, сын вырастал на его глазах; Павел, напротив, одинокий холостяк, вступал в
то смутное, сумеречное время, время сожалений, похожих на надежды, надежд, похожих на сожаления, когда молодость прошла, а старость
еще не настала.
— Я был
еще глуп и суетлив тогда, — отвечал Павел Петрович, — с
тех пор я угомонился, если не поумнел. Теперь, напротив, если ты позволишь, я готов навсегда у тебя поселиться.
Давно ли он так же мечтал, поджидая сына на постоялом дворике, а с
тех пор уже произошла перемена, уже определились, тогда
еще неясные, отношения… и как!
Нос у ней был немного толст, как почти у всех русских, и цвет кожи не был совершенно чист; со всем
тем Аркадий решил, что он
еще никогда не встречал такой прелестной женщины.
— Да, эта смугленькая. Это вот свежо, и нетронуто, и пугливо, и молчаливо, и все что хочешь. Вот кем можно заняться. Из этой
еще что вздумаешь,
то и сделаешь; а
та — тертый калач.
Широко раскрыв глаза, он злобно глядел в темноту: воспоминания детства не имели власти над ним, да к
тому ж он
еще не успел отделаться от последних горьких впечатлений.
Аркадий начал рассказывать и говорить о Базарове
еще с большим жаром, с большим увлечением, чем в
тот вечер, когда он танцевал мазурку с Одинцовой.
Дуняша бегала взад и вперед как угорелая и
то и дело хлопала дверями; а Петр даже в третьем часу ночи все
еще пытался сыграть на гитаре вальс-казак.
Он устроил большую, полотном покрытую купальню в
том из своих прудов, который
еще не совсем ушел.
Дорога из Марьина огибала лесок; легкая пыль лежала на ней,
еще не тронутая со вчерашнего дня ни колесом, ни ногою. Базаров невольно посматривал вдоль
той дороги, рвал и кусал траву, а сам все твердил про себя: «Экая глупость!» Утренний холодок заставил его раза два вздрогнуть… Петр уныло взглянул на него, но Базаров только усмехнулся: он не трусил.
Базаров тихонько двинулся вперед, и Павел Петрович пошел на него, заложив левую руку в карман и постепенно поднимая дуло пистолета… «Он мне прямо в нос целит, — подумал Базаров, — и как щурится старательно, разбойник! Однако это неприятное ощущение. Стану смотреть на цепочку его часов…» Что-то резко зыкнуло около самого уха Базарова, и в
то же мгновенье раздался выстрел. «Слышал, стало быть ничего», — успело мелькнуть в его голове. Он ступил
еще раз и, не целясь, подавил пружинку.
— Я вас понимаю и одобряю вас вполне. Мой бедный брат, конечно, виноват: за
то он и наказан. Он мне сам сказал, что поставил вас в невозможность иначе действовать. Я верю, что вам нельзя было избегнуть этого поединка, который… который до некоторой степени объясняется одним лишь постоянным антагонизмом ваших взаимных воззрений. (Николай Петрович путался в своих словах.) Мой брат — человек прежнего закала, вспыльчивый и упрямый… Слава богу, что
еще так кончилось. Я принял все нужные меры к избежанию огласки…
Но тут голос изменил ей, и в
то же время она почувствовала, что Павел Петрович ухватил и стиснул ее руку… Она посмотрела на него, и так и окаменела. Он стал
еще бледнее прежнего; глаза его блистали, и, что всего было удивительнее, тяжелая, одинокая слеза катилась по его щеке.
— Вы думаете? А что, если я убежден в
том, что говорю? Если я нахожу, что я
еще не довольно сильно выразился?
Но мне захотелось взглянуть
еще раз на
то, с чем я расстался, на
ту гряду, где я сидел.
— Душа моя, это не беда;
то ли
еще на свете приедается! А теперь, я думаю, не проститься ли нам? С
тех пор как я здесь, я препакостно себя чувствую, точно начитался писем Гоголя к калужской губернаторше. Кстати ж, я не велел откладывать лошадей.
— Катерина Сергеевна, — заговорил он с какою-то застенчивою развязностью, — с
тех пор как я имею счастье жить в одном доме с вами, я обо многом с вами беседовал, а между
тем есть один очень важный для меня… вопрос, до которого я
еще не касался. Вы заметили вчера, что меня здесь переделали, — прибавил он, и ловя и избегая вопросительно устремленный на него взор Кати. — Действительно, я во многом изменился, и это вы знаете лучше всякого другого, — вы, которой я, в сущности, и обязан этою переменой.
Аркадий обратился к Кате. Она сидела в
том же положении, только
еще ниже опустила голову.
«Енюша меня сокрушает, — жаловался он втихомолку жене, — он не
то что недоволен или сердит, это бы
еще ничего; он огорчен, он грустен — вот что ужасно.
—
Еще бы! с
тех пор четыре часа прошло с лишком.
— Сила-то, сила, — промолвил он, — вся
еще тут, а надо умирать!.. Старик,
тот, по крайней мере, успел отвыкнуть от жизни, а я… Да, поди попробуй отрицать смерть. Она тебя отрицает, и баста! Кто там плачет? — прибавил он погодя немного. — Мать? Бедная! Кого-то она будет кормить теперь своим удивительным борщом? А ты, Василий Иваныч, тоже, кажется, нюнишь? Ну, коли христианство не помогает, будь философом, стоиком, что ли! Ведь ты хвастался, что ты философ?
— Евгений, — продолжал Василий Иванович и опустился на колени перед Базаровым, хотя
тот не раскрывал глаз и не мог его видеть. — Евгений, тебе теперь лучше; ты, бог даст, выздоровеешь; но воспользуйся этим временем, утешь нас с матерью, исполни долг христианина! Каково-то мне это тебе говорить, это ужасно; но
еще ужаснее… ведь навек, Евгений… ты подумай, каково-то…
— Благодетельница! — воскликнул Василий Иванович и, схватив ее руку, судорожно прижал ее к своим губам, между
тем как привезенный Анной Сергеевной доктор, маленький человек в очках, с немецкою физиономией, вылезал не торопясь из кареты. — Жив
еще, жив мой Евгений и теперь будет спасен! Жена! жена!.. К нам ангел с неба…
В Дрездене, на Брюлевской террасе, между двумя и четырьмя часами, в самое фешенебельное время для прогулки, вы можете встретить человека лет около пятидесяти, уже совсем седого и как бы страдающего подагрой, но
еще красивого, изящно одетого и с
тем особенным отпечатком, который дается человеку одним лишь долгим пребыванием в высших слоях общества.
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж
тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В
той кучке, видишь? впереди, // Там, где
еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Еще бокалов жажда просит // Залить горячий жир котлет, // Но звон брегета им доносит, // Что новый начался балет. // Театра злой законодатель, // Непостоянный обожатель // Очаровательных актрис, // Почетный гражданин кулис, // Онегин полетел к театру, // Где каждый, вольностью дыша, // Готов охлопать entrechat, // Обшикать Федру, Клеопатру, // Моину вызвать (для
того, // Чтоб только слышали его).
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей
еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А
то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот… какой же я болван! // Ты к ним на
той неделе зван. —
Сие глубокое творенье // Завез кочующий купец // Однажды к ним в уединенье // И для Татьяны наконец // Его с разрозненной Мальвиной // Он уступил за три с полтиной, // В придачу взяв
еще за них // Собранье басен площадных, // Грамматику, две Петриады, // Да Мармонтеля третий
том. // Мартын Задека стал потом // Любимец Тани… Он отрады // Во всех печалях ей дарит // И безотлучно с нею спит.
Еще страшней,
еще чуднее: // Вот рак верхом на пауке, // Вот череп на гусиной шее // Вертится в красном колпаке, // Вот мельница вприсядку пляшет // И крыльями трещит и машет; // Лай, хохот, пенье, свист и хлоп, // Людская молвь и конский топ! // Но что подумала Татьяна, // Когда узнала меж гостей //
Того, кто мил и страшен ей, // Героя нашего романа! // Онегин за столом сидит // И в дверь украдкою глядит.