Неточные совпадения
—
Так как же, Аркадий, — заговорил опять Николай Петрович, оборачиваясь к сыну, — сейчас закладывать лошадей, что
ли? Или вы отдохнуть хотите?
— Напрасно ж она стыдится. Во-первых, тебе известен мой образ мыслей (Аркадию очень было приятно произнести эти слова), а во-вторых — захочу
ли я хоть на волос стеснять твою жизнь, твои привычки? Притом, я уверен, ты не мог сделать дурной выбор; если ты позволил ей жить с тобой под одною кровлей, стало быть она это заслуживает: во всяком случае, сын отцу не судья, и в особенности я, и в особенности
такому отцу, который, как ты, никогда и ни в чем не стеснял моей свободы.
— Я? — спросила она и медленно подняла на него свой загадочный взгляд. — Знаете
ли, что это очень лестно? — прибавила она с незначительною усмешкой, а глаза глядели все
так же странно.
— Какой ребенок чудесный! — продолжал Базаров. — Не беспокойтесь, я еще никого не сглазил. Что это у него щеки
такие красные? Зубки, что
ли, прорезаются?
— А потом мы догадались, что болтать, все только болтать о наших язвах не стоит труда, что это ведет только к пошлости и доктринерству; [Доктринерство — узкая, упрямая защита какого-либо учения (доктрины), даже если наука и жизнь противоречат ему.] мы увидали, что и умники наши,
так называемые передовые люди и обличители, никуда не годятся, что мы занимаемся вздором, толкуем о каком-то искусстве, бессознательном творчестве, о парламентаризме, об адвокатуре и черт знает о чем, когда дело идет о насущном хлебе, когда грубейшее суеверие нас душит, когда все наши акционерные общества лопаются единственно оттого, что оказывается недостаток в честных людях, когда самая свобода, о которой хлопочет правительство, едва
ли пойдет нам впрок, потому что мужик наш рад самого себя обокрасть, чтобы только напиться дурману в кабаке.
—
Так вот как! — промолвил он странно спокойным голосом. — Нигилизм всему горю помочь должен, и вы, вы наши избавители и герои. Но за что же вы других-то, хоть бы тех же обличителей, честите? Не
так же
ли вы болтаете, как и все?
—
Так что ж? вы действуете, что
ли? Собираетесь действовать?
Давно
ли он
так же мечтал, поджидая сына на постоялом дворике, а с тех пор уже произошла перемена, уже определились, тогда еще неясные, отношения… и как!
— Не знаю… посмотрю. Ну,
так, что
ли? Мы отправимся?
— Поверите
ли, — продолжал он, — что, когда при мне Евгений Васильевич в первый раз сказал, что не должно признавать авторитетов, я почувствовал
такой восторг… словно прозрел! «Вот, — подумал я, — наконец нашел я человека!» Кстати, Евгений Васильевич, вам непременно надобно сходить к одной здешней даме, которая совершенно в состоянии понять вас и для которой ваше посещение будет настоящим праздником; вы, я думаю, слыхали о ней?
— Воображаю, как ты меня расписывал! Впрочем, ты поступил хорошо. Вези меня. Кто бы она ни была — просто
ли губернская львица или «эманципе» вроде Кукшиной, только у ней
такие плечи, каких я не видывал давно.
— Перестаньте! Возможно
ли, чтобы вы удовольствовались
такою скромною деятельностью, и не сами
ли вы всегда утверждаете, что для вас медицина не существует. Вы — с вашим самолюбием — уездный лекарь! Вы мне отвечаете
так, чтобы отделаться от меня, потому что вы не имеете никакого доверия ко мне. А знаете
ли, Евгений Васильич, что я умела бы понять вас: я сама была бедна и самолюбива, как вы; я прошла, может быть, через
такие же испытания, как и вы.
— Так-с. И позвольте вас еще спросить, — но не присесть
ли нам? — позвольте вас спросить, как отцу, со всею откровенностью: какого вы мнения о моем Евгении?
Он враг всех излияний; многие его даже осуждают за
такую твердость его нрава и видят в ней признак гордости или бесчувствия; но подобных ему людей не приходится мерить обыкновенным аршином, не правда
ли?
— Что
так? Ягодами, что
ли, она тебе угодила?
— А ты полагал, у меня вода в жилах? Но мне это кровопускание даже полезно. Не правда
ли, доктор? Помоги мне сесть на дрожки и не предавайся меланхолии. Завтра я буду здоров. Вот
так; прекрасно. Трогай, кучер.
— Не находите
ли вы, — начал Аркадий, — что ясень по-русски очень хорошо назван: ни одно дерево
так легко и ясно не сквозит на воздухе, как он.
— Знаете
ли что, Катерина Сергеевна? Всякий раз, когда я слышу этот ответ, я ему не верю… Нет
такого человека, о котором каждый из нас не мог бы судить! Это просто отговорка.
— Кто старое помянет, тому глаз вон, — сказала она, — тем более что, говоря по совести, и я согрешила тогда если не кокетством,
так чем-то другим. Одно слово: будемте приятелями по-прежнему. То был сон, не правда
ли? А кто же сны помнит?
Так выражалась Анна Сергеевна, и
так выражался Базаров; они оба думали, что говорили правду. Была
ли правда, полная правда, в их словах? Они сами этого не знали, а автор и подавно. Но беседа у них завязалась
такая, как будто они совершенно поверили друг другу.
— Разумеется… Но что же мы стоим? Пойдемте. Какой странный разговор у нас, не правда
ли? И могла
ли я ожидать, что буду говорить
так с вами? Вы знаете, что я вас боюсь… и в то же время я вам доверяю, потому что в сущности вы очень добры.
— «Ты мне растолкуй, что
такое есть ваш мир? — перебивал его Базаров, — и тот
ли это самый мир, что на трех рыбах стоит?»
Неточные совпадения
Порой дождливою намедни // Я, завернув на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков
ли был я, расцветая? // Скажи, фонтан Бахчисарая! //
Такие ль мысли мне на ум // Навел твой бесконечный шум, // Когда безмолвно пред тобою // Зарему я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед за мною, // Скитаясь в той же стороне, // Онегин вспомнил обо мне.
Ей нравится порядок стройный // Олигархических бесед, // И холод гордости спокойной, // И эта смесь чинов и лет. // Но это кто в толпе избранной // Стоит безмолвный и туманный? // Для всех он кажется чужим. // Мелькают лица перед ним, // Как ряд докучных привидений. // Что, сплин иль страждущая спесь // В его лице? Зачем он здесь? // Кто он таков? Ужель Евгений? // Ужели он?..
Так, точно он. // — Давно
ли к нам он занесен?
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу
ли их себе представить // С «Благонамеренным» в руках! // Я шлюсь на вас, мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, // Не все
ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его
так мило искажали, // И в их устах язык чужой // Не обратился
ли в родной?
«Куда? Уж эти мне поэты!» // — Прощай, Онегин, мне пора. // «Я не держу тебя; но где ты // Свои проводишь вечера?» // — У Лариных. — «Вот это чудно. // Помилуй! и тебе не трудно // Там каждый вечер убивать?» // — Нимало. — «Не могу понять. // Отселе вижу, что
такое: // Во-первых (слушай, прав
ли я?), // Простая, русская семья, // К гостям усердие большое, // Варенье, вечный разговор // Про дождь, про лён, про скотный двор…»
«
Так ты женат! не знал я ране! // Давно
ли?» — «Около двух лет». — // «На ком?» — «На Лариной». — «Татьяне!» // «Ты ей знаком?» — «Я им сосед». — // «О,
так пойдем же». Князь подходит // К своей жене и ей подводит // Родню и друга своего. // Княгиня смотрит на него… // И что ей душу ни смутило, // Как сильно ни была она // Удивлена, поражена, // Но ей ничто не изменило: // В ней сохранился тот же тон, // Был
так же тих ее поклон.