Неточные совпадения
—
Что, Петр, не видать еще? — спрашивал 20 мая 1859 года, выходя без шапки на низкое крылечко постоялого двора на *** шоссе, барин лет сорока
с небольшим, в запыленном пальто и клетчатых панталонах, у своего слуги, молодого и щекастого малого
с беловатым пухом на подбородке и маленькими тусклыми глазенками.
— Папаша, — сказал он, — позволь познакомить тебя
с моим добрым приятелем, Базаровым, о котором я тебе так часто писал. Он так любезен,
что согласился погостить у нас.
Николай Петрович быстро обернулся и, подойдя к человеку высокого роста, в длинном балахоне
с кистями, только
что вылезшему из тарантаса, крепко стиснул его обнаженную красную руку, которую тот не сразу ему подал.
— А
что дядя? здоров? — спросил Аркадий, которому, несмотря на искреннюю, почти детскую радость, его наполнявшую, хотелось поскорее перевести разговор
с настроения взволнованного на обыденное.
— Хлопоты у меня большие
с мужиками в нынешнем году, — продолжал Николай Петрович, обращаясь к сыну. — Не платят оброка. [Оброк — более прогрессивная по сравнению
с барщиной денежная форма эксплуатации крестьян. Крестьянин заранее «обрекался» дать помещику определенную сумму денег, и тот отпускал его из имения на заработки.]
Что ты будешь делать?
Николай Петрович посмотрел сбоку на сына, и коляска проехала
с полверсты, прежде
чем разговор возобновился между ними.
— Полно, папаша, полно, сделай одолжение! — Аркадий ласково улыбнулся. «В
чем извиняется!» — подумал он про себя, и чувство снисходительной нежности к доброму и мягкому отцу, смешанное
с ощущением какого-то тайного превосходства, наполнило его душу. — Перестань, пожалуйста, — повторил он еще раз, невольно наслаждаясь сознанием собственной развитости и свободы.
Казалось, они только
что вырвались из чьих-то грозных, смертоносных когтей — и, вызванный жалким видом обессиленных животных, среди весеннего красного дня, вставал белый призрак безотрадной, бесконечной зимы
с ее метелями, морозами и снегами…
Он сбросил
с себя шинель и так весело, таким молоденьким мальчиком посмотрел на отца,
что тот опять его обнял.
Петр вернулся к коляске и вручил ему вместе
с коробочкой толстую черную сигарку, которую Аркадий немедленно закурил, распространяя вокруг себя такой крепкий и кислый запах заматерелого табаку,
что Николай Петрович, отроду не куривший, поневоле, хотя незаметно, чтобы не обидеть сына, отворачивал нос.
Он без нужды растягивал свою речь, избегал слова «папаша» и даже раз заменил его словом «отец», произнесенным, правда, сквозь зубы;
с излишнею развязностью налил себе в стакан гораздо больше вина,
чем самому хотелось, и выпил все вино.
— А вот на
что, — отвечал ему Базаров, который владел особенным уменьем возбуждать к себе доверие в людях низших, хотя он никогда не потакал им и обходился
с ними небрежно, — я лягушку распластаю да посмотрю,
что у нее там внутри делается; а так как мы
с тобой те же лягушки, только
что на ногах ходим, я и буду знать,
что и у нас внутри делается.
— Васька, слышь, барин говорит,
что мы
с тобой те же лягушки. Чудно!
— Напрасно ж она стыдится. Во-первых, тебе известен мой образ мыслей (Аркадию очень было приятно произнести эти слова), а во-вторых — захочу ли я хоть на волос стеснять твою жизнь, твои привычки? Притом, я уверен, ты не мог сделать дурной выбор; если ты позволил ей жить
с тобой под одною кровлей, стало быть она это заслуживает: во всяком случае, сын отцу не судья, и в особенности я, и в особенности такому отцу, который, как ты, никогда и ни в
чем не стеснял моей свободы.
Голос Аркадия дрожал сначала: он чувствовал себя великодушным, однако в то же время понимал,
что читает нечто вроде наставления своему отцу; но звук собственных речей сильно действует на человека, и Аркадий произнес последние слова твердо, даже
с эффектом.
— Спасибо, Аркаша, — глухо заговорил Николай Петрович, и пальцы его опять заходили по бровям и по лбу. — Твои предположения действительно справедливы. Конечно, если б эта девушка не стоила… Это не легкомысленная прихоть. Мне нелегко говорить
с тобой об этом; но ты понимаешь,
что ей трудно было прийти сюда при тебе, особенно в первый день твоего приезда.
— В таком случае, я сам пойду к ней, — воскликнул Аркадий
с новым приливом великодушных чувств и вскочил со стула. — Я ей растолкую,
что ей нечего меня стыдиться.
Но Аркадий уже не слушал его и убежал
с террасы. Николай Петрович посмотрел ему вслед и в смущенье опустился на стул. Сердце его забилось… Представилась ли ему в это мгновение неизбежная странность будущих отношений между им и сыном, сознавал ли он,
что едва ли не большее бы уважение оказал ему Аркадий, если б он вовсе не касался этого дела, упрекал ли он самого себя в слабости — сказать трудно; все эти чувства были в нем, но в виде ощущений — и то неясных; а
с лица не сходила краска, и сердце билось.
— Мы познакомились, отец! — воскликнул он
с выражением какого-то ласкового и доброго торжества на лице. — Федосья Николаевна, точно, сегодня не совсем здорова и придет попозже. Но как же ты не сказал мне,
что у меня есть брат? Я бы уже вчера вечером его расцеловал, как я сейчас расцеловал его.
— Точно, точно. Так этот лекарь его отец. Гм! — Павел Петрович повел усами. — Ну, а сам господин Базаров, собственно,
что такое? — спросил он
с расстановкой.
Аркадий
с сожалением посмотрел на дядю, и Николай Петрович украдкой пожал плечом. Сам Павел Петрович почувствовал,
что сострил неудачно, и заговорил о хозяйстве и о новом управляющем, который накануне приходил к нему жаловаться,
что работник Фома «дибоширничает» и от рук отбился. «Такой уж он Езоп, — сказал он между прочим, — всюду протестовал себя [Протестовал себя — зарекомендовал, показал себя.] дурным человеком; поживет и
с глупостью отойдет».
— Мы когда-нибудь поподробнее побеседуем об этом предмете
с вами, любезный Евгений Васильич; и ваше мнение узнаем, и свое выскажем.
С своей стороны, я очень рад,
что вы занимаетесь естественными науками. Я слышал,
что Либих [Либих Юстус (1803–1873) — немецкий химик, автор ряда работ по теории и практики сельского хозяйства.] сделал удивительные открытия насчет удобрений полей. Вы можете мне помочь в моих агрономических работах: вы можете дать мне какой-нибудь полезный совет.
— Я? — спросила она и медленно подняла на него свой загадочный взгляд. — Знаете ли,
что это очень лестно? — прибавила она
с незначительною усмешкой, а глаза глядели все так же странно.
И те и другие считали его гордецом; и те и другие его уважали за его отличные, аристократические манеры, за слухи о его победах; за то,
что он прекрасно одевался и всегда останавливался в лучшем номере лучшей гостиницы; за то,
что он вообще хорошо обедал, а однажды даже пообедал
с Веллингтоном [Веллингтон Артур Уэлсли (1769–1852) — английский полководец и государственный деятель; в 1815 году при содействии прусской армии одержал победу над Наполеоном при Ватерлоо.] у Людовика-Филиппа; [Людовик-Филипп, Луи-Филипп — французский король (1830–1848); февральская революция 1848 года заставила Людовика-Филиппа отречься от престола и бежать в Англию, где он и умер.] за то,
что он всюду возил
с собою настоящий серебряный несессер и походную ванну; за то,
что от него пахло какими-то необыкновенными, удивительно «благородными» духами; за то,
что он мастерски играл в вист и всегда проигрывал; наконец, его уважали также за его безукоризненную честность.
— Вот видишь ли, Евгений, — промолвил Аркадий, оканчивая свой рассказ, — как несправедливо ты судишь о дяде! Я уже не говорю о том,
что он не раз выручал отца из беды, отдавал ему все свои деньги, — имение, ты, может быть, не знаешь, у них не разделено, — но он всякому рад помочь и, между прочим, всегда вступается за крестьян; правда, говоря
с ними, он морщится и нюхает одеколон…
Павел Петрович торопливо обернулся и нахмурился; но брат его так радостно,
с такою благодарностью глядел на него,
что он не мог не ответить ему улыбкой.
Николай Петрович в то время только
что переселился в новую свою усадьбу и, не желая держать при себе крепостных людей, искал наемных; хозяйка,
с своей стороны, жаловалась на малое число проезжающих в городе, на тяжелые времена; он предложил ей поступить к нему в дом в качестве экономки; она согласилась.
— Как тебе не стыдно предполагать во мне такие мысли! —
с жаром подхватил Аркадий. — Я не
с этой точки зрения почитаю отца неправым; я нахожу,
что он должен бы жениться на ней.
— Это
что? — произнес
с изумлением Базаров.
Фенечка, в особенности, до того
с ним освоилась,
что однажды ночью велела разбудить его:
с Митей сделались судороги; и он пришел и, по обыкновению полушутя, полузевая, просидел у ней часа два и помог ребенку.
Петр, человек до крайности самолюбивый и глупый, вечно
с напряженными морщинами на лбу, человек, которого все достоинство состояло в том,
что он глядел учтиво, читал по складам и часто чистил щеточкой свой сюртучок, — и тот ухмылялся и светлел, как только Базаров обращал на него внимание; дворовые мальчишки бегали за «дохтуром», как собачонки.
Один старик Прокофьич не любил его,
с угрюмым видом подавал ему за столом кушанья, называл его «живодером» и «прощелыгой» и уверял,
что он
с своими бакенбардами — настоящая свинья в кусте.
— Вот как мы
с тобой, — говорил в тот же день, после обеда Николай Петрович своему брату, сидя у него в кабинете: — в отставные люди попали, песенка наша спета.
Что ж? Может быть, Базаров и прав; но мне, признаюсь, одно больно: я надеялся именно теперь тесно и дружески сойтись
с Аркадием, а выходит,
что я остался назади, он ушел вперед, и понять мы друг друга не можем.
— Да почему он ушел вперед? И
чем он от нас так уж очень отличается? —
с нетерпением воскликнул Павел Петрович. — Это все ему в голову синьор этот вбил, нигилист этот. Ненавижу я этого лекаришку; по-моему, он просто шарлатан; я уверен,
что со всеми своими лягушками он и в физике недалеко ушел.
— Да, — заметил Николай Петрович, — он самолюбив. Но без этого, видно, нельзя; только вот
чего я в толк не возьму. Кажется, я все делаю, чтобы не отстать от века: крестьян устроил, ферму завел, так
что даже меня во всей губернии красным величают; читаю, учусь, вообще стараюсь стать в уровень
с современными требованиями, — а они говорят,
что песенка моя спета. Да
что, брат, я сам начинаю думать,
что она точно спета.
— От него. Он приехал в*** ревизовать губернию. Он теперь в тузы вышел и пишет мне,
что желает, по-родственному, повидаться
с нами и приглашает нас
с тобой и
с Аркадием в город.
— Точно так-с; но я полагаю,
что вы такого же мнения об аристократах, как и об аристократишках.
— Я эфтим хочу доказать, милостивый государь (Павел Петрович, когда сердился,
с намерением говорил: «эфтим» и «эфто», хотя очень хорошо знал,
что подобных слов грамматика не допускает.
Я очень хорошо знаю, например,
что вы изволите находить смешными мои привычки, мой туалет, мою опрятность, наконец, но это все проистекает из чувства самоуважения, из чувства долга, да-с, да-с, долга.
— Нет, нет! — воскликнул
с внезапным порывом Павел Петрович, — я не хочу верить,
что вы, господа, точно знаете русский народ,
что вы представители его потребностей, его стремлений! Нет, русский народ не такой, каким вы его воображаете. Он свято чтит предания, он — патриархальный, он не может жить без веры…
— А хоть бы и так? — воскликнул Базаров. — Народ полагает,
что когда гром гремит, это Илья пророк в колеснице по небу разъезжает.
Что ж? Мне соглашаться
с ним? Да притом — он русский, а разве я сам не русский?
Да вспомните, наконец, господа сильные,
что вас всего четыре человека
с половиною, а тех — миллионы, которые не позволят вам попирать ногами свои священнейшие верования, которые раздавят вас!
— Ну, насчет общины, — промолвил он, — поговорите лучше
с вашим братцем. Он теперь, кажется, изведал на деле,
что такое община, круговая порука, трезвость и тому подобные штучки.
— Ты уже чересчур благодушен и скромен, — возразил Павел Петрович, — я, напротив, уверен,
что мы
с тобой гораздо правее этих господчиков, хотя выражаемся, может быть, несколько устарелым языком, vieilli, [Старомодно (фр.).] и не имеем той дерзкой самонадеянности… И такая надутая эта нынешняя молодежь! Спросишь иного: «Какого вина вы хотите, красного или белого?» — «Я имею привычку предпочитать красное!» — отвечает он басом и
с таким важным лицом, как будто вся вселенная глядит на него в это мгновенье…
Впервые он ясно сознал свое разъединение
с сыном; он предчувствовал,
что с каждым днем оно будет становиться все больше и больше.
Солнечные лучи
с своей стороны забирались в рощу и, пробиваясь сквозь чащу, обливали стволы осин таким теплым светом,
что они становились похожи на стволы сосен, а листва их почти синела и над нею поднималось бледно-голубое небо, чуть обрумяненное зарей.
Фенечка молча заглянула к нему в беседку и скрылась, а он
с изумлением заметил,
что ночь успела наступить
с тех пор, как он замечтался.
—
Что с тобой? — спросил он Николая Петровича, — ты бледен, как привиденье; ты нездоров; отчего ты не ложишься?
— Знаешь ли
что? — говорил в ту же ночь Базаров Аркадию. — Мне в голову пришла великолепная мысль. Твой отец сказывал сегодня,
что он получил приглашение от этого вашего знатного родственника. Твой отец не поедет; махнем-ка мы
с тобой в ***; ведь этот господин и тебя зовет. Вишь, какая сделалась здесь погода; а мы прокатимся, город посмотрим. Поболтаемся дней пять-шесть, и баста!
Возникшие по этому поводу распри приняли, наконец, такие размеры,
что министерство в Петербурге нашло необходимым послать доверенное лицо
с поручением разобрать все на месте.