— А потом мы догадались, что болтать, все только болтать о наших язвах не стоит труда, что это ведет только к пошлости и доктринерству; [Доктринерство — узкая, упрямая защита какого-либо учения (доктрины), даже если наука и жизнь противоречат ему.] мы увидали, что и умники наши, так называемые передовые люди и обличители, никуда не годятся, что мы занимаемся вздором, толкуем о каком-то искусстве, бессознательном творчестве, о парламентаризме, об адвокатуре и черт знает о чем, когда дело идет о насущном хлебе, когда грубейшее суеверие нас душит, когда все наши акционерные общества лопаются единственно оттого, что оказывается недостаток в честных людях, когда самая свобода, о которой хлопочет правительство, едва ли пойдет нам впрок, потому что мужик наш рад
самого себя обокрасть, чтобы только напиться дурману в кабаке.
Неточные совпадения
В качестве генеральского сына Николай Петрович — хотя не только не отличался храбростью, но даже заслужил прозвище трусишки — должен был, подобно брату Павлу, поступить в военную службу; но он переломил
себе ногу в
самый тот день, когда уже прибыло известие об его определении, и, пролежав два месяца в постели, на всю жизнь остался «хроменьким».
Он без нужды растягивал свою речь, избегал слова «папаша» и даже раз заменил его словом «отец», произнесенным, правда, сквозь зубы; с излишнею развязностью налил
себе в стакан гораздо больше вина, чем
самому хотелось, и выпил все вино.
Аркадий с сожалением посмотрел на дядю, и Николай Петрович украдкой пожал плечом.
Сам Павел Петрович почувствовал, что сострил неудачно, и заговорил о хозяйстве и о новом управляющем, который накануне приходил к нему жаловаться, что работник Фома «дибоширничает» и от рук отбился. «Такой уж он Езоп, — сказал он между прочим, — всюду протестовал
себя [Протестовал
себя — зарекомендовал, показал
себя.] дурным человеком; поживет и с глупостью отойдет».
Аркадий сказал правду: Павел Петрович не раз помогал своему брату; не раз, видя, как он бился и ломал
себе голову, придумывая, как бы извернуться, Павел Петрович медленно подходил к окну и, засунув руки в карманы, бормотал сквозь зубы: «Mais je puis vous donner de l'argent», [Но я могу дать тебе денег (фр.).] — и давал ему денег; но в этот день у него
самого ничего не было, и он предпочел удалиться.
«Брат не довольно практичен, — рассуждал он
сам с
собою, — его обманывают».
— Эка важность! Русский человек только тем и хорош, что он
сам о
себе прескверного мнения. Важно то, что дважды два четыре, а остальное все пустяки.
— И этот вопрос, я полагаю, лучше для вас же
самих не разбирать в подробности. Вы, чай, слыхали о снохачах? Послушайте меня, Павел Петрович, дайте
себе денька два сроку, сразу вы едва ли что-нибудь найдете. Переберите все наши сословия да подумайте хорошенько над каждым, а мы пока с Аркадием будем…
Он имел о
себе самое высокое мнение; тщеславие его не знало границ, но он держался просто, глядел одобрительно, слушал снисходительно и так добродушно смеялся, что на первых порах мог даже прослыть за «чудного малого».
Следующий способ, между прочим, в большом употреблении, «is quite a favourite», [
Самый излюбленный (англ.).] как говорят англичане: сановник вдруг перестает понимать
самые простые слова, глухоту на
себя напускает.
Княжна молча встала с кресла и первая вышла из гостиной. Все отправились вслед за ней в столовую. Казачок в ливрее с шумом отодвинул от стола обложенное подушками, также заветное, кресло, в которое опустилась княжна; Катя, разливавшая чай, первой ей подала чашку с раскрашенным гербом. Старуха положила
себе меду в чашку (она находила, что пить чай с сахаром и грешно и дорого, хотя
сама не тратила копейки ни на что) и вдруг спросила хриплым голосом...
В Базарове, к которому Анна Сергеевна очевидно благоволила, хотя редко с ним соглашалась, стала проявляться небывалая прежде тревога: он легко раздражался, говорил нехотя, глядел сердито и не мог усидеть на месте, словно что его подмывало; а Аркадий, который окончательно
сам с
собой решил, что влюблен в Одинцову, начал предаваться тихому унынию.
— Послушайте, я давно хотела объясниться с вами. Вам нечего говорить, — вам это
самим известно, — что вы человек не из числа обыкновенных; вы еще молоды — вся жизнь перед вами. К чему вы
себя готовите? какая будущность ожидает вас? я хочу сказать — какой цели вы хотите достигнуть, куда вы идете, что у вас на душе? словом, кто вы, что вы?
Полчаса спустя служанка подала Анне Сергеевне записку от Базарова; она состояла из одной только строчки: «Должен ли я сегодня уехать — или могу остаться до завтра?» — «Зачем уезжать? Я вас не понимала — вы меня не поняли», — ответила ему Анна Сергеевна, а
сама подумала: «Я и
себя не понимала».
«Или?» — произнесла она вдруг, и остановилась, и тряхнула кудрями… Она увидела
себя в зеркале; ее назад закинутая голова с таинственною улыбкой на полузакрытых, полураскрытых глазах и губах, казалось, говорила ей в этот миг что-то такое, от чего она
сама смутилась…
Ее спокойствие не было потрясено; но она опечалилась и даже всплакнула раз,
сама не зная отчего, только не от нанесенного оскорбления. Она не чувствовала
себя оскорбленною: она скорее чувствовала
себя виноватою. Под влиянием различных смутных чувств, сознания уходящей жизни, желания новизны она заставила
себя дойти до известной черты, заставила
себя заглянуть за нее — и увидала за ней даже не бездну, а пустоту… или безобразие.
«Что-то у них произошло, — рассуждал он
сам с
собою, — зачем же я буду торчать перед нею после отъезда? я ей окончательно надоем; я и последнее потеряю».
— Да, да, — заговорил Базаров, — урок вам, юный друг мой, поучительный некий пример. Черт знает, что за вздор! Каждый человек на ниточке висит, бездна ежеминутно под ним разверзнуться может, а он еще
сам придумывает
себе всякие неприятности, портит свою жизнь.
А у
самого губы и брови дергало и подбородок трясся… но он, видимо, желал победить
себя и казаться чуть не равнодушным. Аркадий наклонился.
— Я уже не говорю о том, что я, например, не без чувствительных для
себя пожертвований, посадил мужиков на оброк и отдал им свою землю исполу. [«Отдать землю исполу» — отдавать землю в аренду за половину урожая.] Я считал это своим долгом,
самое благоразумие в этом случае повелевает, хотя другие владельцы даже не помышляют об этом: я говорю о науках, об образовании.
Я, тот
самый я, которого вы изволите видеть теперь перед
собою, я у князя Витгенштейна [Витгенштейн Петр Христианович (1768–1842) — русский генерал, известный участник Отечественной войны 1812 года на петербургском направлении.
Теперь настало такое время, — да и слава богу! — что каждый должен собственными руками пропитание
себе доставать, на других нечего надеяться: надо трудиться
самому.
— Стрелять два раза; а на всякий случай каждому положить
себе в карман письмецо, в котором он
сам обвинит
себя в своей кончине.
Дорога из Марьина огибала лесок; легкая пыль лежала на ней, еще не тронутая со вчерашнего дня ни колесом, ни ногою. Базаров невольно посматривал вдоль той дороги, рвал и кусал траву, а
сам все твердил про
себя: «Экая глупость!» Утренний холодок заставил его раза два вздрогнуть… Петр уныло взглянул на него, но Базаров только усмехнулся: он не трусил.
(Николай Петрович не послушался брата, да и
сам Базаров этого желал; он целый день сидел у
себя в комнате, весь желтый и злой, и только на
самое короткое время забегал к больному; раза два ему случилось встретиться с Фенечкой, но она с ужасом от него отскакивала.)
Николай Петрович ничего не отвечал, а
сам про
себя подивился живучести старых чувств в человеке.
— Анна Сергеевна, — поторопился сказать Базаров, — прежде всего я должен вас успокоить. Перед вами смертный, который
сам давно опомнился и надеется, что и другие забыли его глупости. Я уезжаю надолго, и согласитесь, хоть я и не мягкое существо, но мне было бы невесело унести с
собою мысль, что вы вспоминаете обо мне с отвращением.
Кроме того, уже накануне вечером Анна Сергеевна была не в духе; да и
сама Катя чувствовала смущение, точно сознавала вину за
собою.
— Так ты задумал гнездо
себе свить? — говорил он в тот же день Аркадию, укладывая на корточках свой чемодан. — Что ж? дело хорошее. Только напрасно ты лукавил. Я ждал от тебя совсем другой дирекции. Или, может быть, это тебя
самого огорошило?
Неточные совпадения
Чем меньше женщину мы любим, // Тем легче нравимся мы ей // И тем ее вернее губим // Средь обольстительных сетей. // Разврат, бывало, хладнокровный // Наукой славился любовной, //
Сам о
себе везде трубя // И наслаждаясь не любя. // Но эта важная забава // Достойна старых обезьян // Хваленых дедовских времян: // Ловласов обветшала слава // Со славой красных каблуков // И величавых париков.
«Мой дядя
самых честных правил, // Когда не в шутку занемог, // Он уважать
себя заставил // И лучше выдумать не мог. // Его пример другим наука; // Но, боже мой, какая скука // С больным сидеть и день и ночь, // Не отходя ни шагу прочь! // Какое низкое коварство // Полуживого забавлять, // Ему подушки поправлять, // Печально подносить лекарство, // Вздыхать и думать про
себя: // Когда же черт возьмет тебя!»
Расстроено оно было скотскими падежами, плутами приказчиками, неурожаями, повальными болезнями, истребившими лучших работников, и, наконец, бестолковьем
самого помещика, убиравшего
себе в Москве дом в последнем вкусе и убившего на эту уборку все состояние свое до последней копейки, так что уж не на что было есть.
— Ну, я бы тогда нанял
себе квартирку, занялся бы воспитанием детей, потому что мне
самому не служить: я уж никуды не гожусь.
В продолжение всей болтовни Ноздрева Чичиков протирал несколько раз
себе глаза, желая увериться, не во сне ли он все это слышит. Делатель фальшивых ассигнаций, увоз губернаторской дочки, смерть прокурора, которой причиною будто бы он, приезд генерал-губернатора — все это навело на него порядочный испуг. «Ну, уж коли пошло на то, — подумал он
сам в
себе, — так мешкать более нечего, нужно отсюда убираться поскорей».