Безбожный пир, безбожные безумцы! // Вы пиршеством и песнями разврата // Ругаетесь над
мрачной тишиной, // Повсюду смертию распространенной! // Средь ужаса плачевных похорон, // Средь бледных лиц молюсь я на кладбище, // А ваши ненавистные восторги // Смущают тишину гробов — и землю // Над мертвыми телами потрясают! // Когда бы стариков и жен моленья // Не освятили общей, смертной ямы, —
Гаврила чувствовал себя раздавленным этой
мрачной тишиной и красотой и чувствовал, что он хочет видеть скорее хозяина. А если он там останется?.. Время шло медленно, медленнее, чем ползли тучи по небу… И тишина, от времени, становилась все зловещей… Но вот за стеной мола послышался плеск, шорох и что-то похожее на шепот. Гавриле показалось, что он сейчас умрет..
Еще много людей не спало, двигалось и говорило на пространстве пятнадцати квадратных сажен; но мрачная, глухая ночь давала свой особенный таинственный тон всему этому движению, как будто каждый чувствовал эту
мрачную тишину и боялся нарушить ее спокойную гармонию.
Неточные совпадения
А между тем орлиным взором // В кругу домашнем ищет он // Себе товарищей отважных, // Неколебимых, непродажных. // Во всем открылся он жене: // Давно в глубокой
тишине // Уже донос он грозный копит, // И, гнева женского полна, // Нетерпеливая жена // Супруга злобного торопит. // В тиши ночной, на ложе сна, // Как некий дух, ему она // О мщенье шепчет, укоряет, // И слезы льет, и ободряет, // И клятвы требует — и ей // Клянется
мрачный Кочубей.
Уже она в сей час, в час общей
тишины, // Когда страны небес луной осребрены, // Стопою медленной на
мрачный трон вступает;
Он слышал, как заскрежетал под ним крупный гравий, и почувствовал острую боль в коленях. Несколько секунд он стоял на четвереньках, оглушенный падением. Ему казалось, что сейчас проснутся все обитатели дачи, прибежит
мрачный дворник в розовой рубахе, подымется крик, суматоха… Но, как и прежде, в саду была глубокая, важная
тишина. Только какой-то низкий, монотонный, жужжащий звук разносился по всему саду:
Ашанин сразу заметил какую-то особенную
тишину на палубе, заметил взволнованно-тревожный вид вахтенного мичмана, хотя тот и старался скрыть его перед Володей в напускной отваге, увидал на мостике
мрачную физиономию долговязого старшего офицера и удрученно-недовольное круглое лицо толстенького, низенького и пузатенького капитана и легко сообразил, что адмирал только что «штормовал», а то, пожалуй, еще и «штормует», чего Ашанин в качестве приглашенного гостя, да еще собирающегося читать свое произведение, вовсе не предвидел и чему далеко не радовался.
Когда так медленно, так нежно // Ты пьешь лобзания мои, // И для тебя часы любви // Проходят быстро, безмятежно; // Снедая слезы в
тишине, // Тогда, рассеянный, унылый, // Перед собою, как во сне, // Я вижу образ вечно милый; // Его зову, к нему стремлюсь; // Молчу, не вижу, не внимаю; // Тебе в забвенье предаюсь // И тайный призрак обнимаю. // Об нем в пустыне слезы лью; // Повсюду он со мною бродит // И
мрачную тоску наводит // На душу сирую мою.