Неточные совпадения
Только
на толчках-то,
смотри, потише: и телегу-то попортишь, да и барское черево обеспокоишь!» Остальные Хорьки усмехнулись от выходки Феди.
— «Да без недоимок у меня,
смотри!» — «Известно, без недоимок…» Вот он и поселился
на болоте.
— Посмотри-ка, — возразил я ему, — как у Калиныча
на пасеке чисто.
Смотрю: комнатка чистенькая, в углу лампада,
на постеле девица лет двадцати, в беспамятстве.
Больная, как увидела мать, и говорит: «Ну, вот, хорошо, что пришла… посмотри-ка
на нас, мы друг друга любим, мы друг другу слово дали».
А ваш-то дедушка стоит
на балконе да
посматривает; а бабушка под окном сидит и тоже глядит.
К ногам графа большой серебряный таз поставят с водой; он и
смотрит в воду
на голубков.
Страху много, а плакаться не
на что:
смотришь — уж и улыбается.
Смотрят мужики — что за диво! — ходит барин в плисовых панталонах, словно кучер, а сапожки обул с оторочкой; рубаху красную надел и кафтан тоже кучерской; бороду отпустил, а
на голове така шапонька мудреная, и лицо такое мудреное, — пьян, не пьян, а и не в своем уме.
— Не
на твои ли деньги? ась? Ну, ну, хорошо, скажу ему, скажу. Только не знаю, — продолжал старик с недовольным лицом, — этот Гарпенченко, прости Господи, жила: векселя скупает, деньги в рост отдает, именья с молотка приобретает… И кто его в нашу сторону занес? Ох, уж эти мне заезжие! Не скоро от него толку добьешься; а впрочем,
посмотрим.
— Хорошо, похлопочу. Только ты
смотри,
смотри у меня! Ну, ну, не оправдывайся… Бог с тобой, Бог с тобой!.. Только вперед
смотри, а то, ей-богу, Митя, несдобровать тебе, — ей-богу, пропадешь. Не все же мне тебя
на плечах выносить… я и сам человек не властный. Ну, ступай теперь с Богом.
— А вот
посмотрим: не ночевать же здесь, — ответил он. —
На, ты, держи ружье, — сказал он Владимиру.
Смотрит он
на него, а барашек ему прямо в глаза так и глядит.
Он опять прикорнул перед огнем. Садясь
на землю, уронил он руку
на мохнатый затылок одной из собак, и долго не поворачивало головы обрадованное животное, с признательной гордостью
посматривая сбоку
на Павлушу.
Я тотчас сообщил кучеру его предложение; Ерофей объявил свое согласие и въехал
на двор. Пока он с обдуманной хлопотливостью отпрягал лошадей, старик стоял, прислонясь плечом к воротам, и невесело
посматривал то
на него, то
на меня. Он как будто недоумевал: его, сколько я мог заметить, не слишком радовало наше внезапное посещение.
Вам кажется, что вы
смотрите в бездонное море, что оно широко расстилается подвами, что деревья не поднимаются от земли, но, словно корни огромных растений, спускаются, отвесно падают в те стеклянно ясные волны; листья
на деревьях то сквозят изумрудами, то сгущаются в золотистую, почти черную зелень.
— Лучше… лучше. Там места привольные, речные, гнездо наше; а здесь теснота, сухмень… Здесь мы осиротели. Там у нас,
на Красивой-то
на Мечи, взойдешь ты
на холм, взойдешь — и, Господи Боже мой, что это? а?.. И река-то, и луга, и лес; а там церковь, а там опять пошли луга. Далече видно, далече. Вот как далеко видно…
Смотришь,
смотришь, ах ты, право! Ну, здесь точно земля лучше: суглинок, хороший суглинок, говорят крестьяне; да с меня хлебушка-то всюду вдоволь народится.
Дворовые люди Аркадия Павлыча
посматривают, правда, что-то исподлобья, но у нас
на Руси угрюмого от заспанного не отличишь.
Заметим, кстати, что с тех пор, как Русь стоит, не бывало еще
на ней примера раздобревшего и разбогатевшего человека без окладистой бороды; иной весь свой век носил бородку жидкую, клином, — вдруг,
смотришь, обложился кругом словно сияньем, — откуда волос берется!
Аркадий Павлыч обернулся к ним спиной. «Вечно неудовольствия», — проговорил он сквозь зубы и пошел большими шагами домой. Софрон отправился вслед за ним. Земский выпучил глаза, словно куда-то очень далеко прыгнуть собирался. Староста выпугнул уток из лужи. Просители постояли еще немного
на месте,
посмотрели друг
на друга и поплелись, не оглядываясь, восвояси.
Я
посмотрел:
на четвертушке сероватой бумаги красивым и крупным почерком был написан следующий
Разве в хороший летний день велит заложить беговые дрожки и съездит в поле
на хлеба
посмотреть да васильков нарвать.
На другой день пошел я
смотреть лошадей по дворам и начал с известного барышника Ситникова. Через калитку вошел я
на двор, посыпанный песочком. Перед настежь раскрытою дверью конюшни стоял сам хозяин, человек уже не молодой, высокий и толстый, в заячьем тулупчике, с поднятым и подвернутым воротником. Увидав меня, он медленно двинулся ко мне навстречу, подержал обеими руками шапку над головой и нараспев произнес...
Я остановился. Дай, думаю,
посмотрю лошадей известного степного заводчика г-на Чернобая.
Бывало, сядет она против гостя, обопрется тихонько
на локоть и с таким участием
смотрит ему в глаза, так дружелюбно улыбается, что гостю невольно в голову придет мысль: «Какая же ты славная женщина, Татьяна Борисовна!
— Подрядчика, батюшка. Стали мы ясень рубить, а он стоит да
смотрит… Стоял, стоял, да и пойди за водой к колодцу: слышь, пить захотелось. Как вдруг ясень затрещит да прямо
на него. Мы ему кричим: беги, беги, беги… Ему бы в сторону броситься, а он возьми да прямо и побеги… заробел, знать. Ясень-то его верхними сучьями и накрыл. И отчего так скоро повалился, — Господь его знает… Разве сердцевина гнила была.
Моргач иногда по целым неделям обдумывает какое-нибудь, по-видимому простое, предприятие, а то вдруг решится
на отчаянно смелое дело, — кажется, тут ему и голову сломить…
смотришь — все удалось, все как по маслу пошло.
Бывало, задумается да и сидит по часам,
на пол глядит, бровью не шевельнет; и я тоже сижу да
на нее
смотрю, да насмотреться не могу, словно никогда не видал…
Внутренность рощи, влажной от дождя, беспрестанно изменялась,
смотря по тому, светило ли солнце, или закрывалось облаком; она то озарялась вся, словно вдруг в ней все улыбнулось: тонкие стволы не слишком частых берез внезапно принимали нежный отблеск белого шелка, лежавшие
на земле мелкие листья вдруг пестрели и загорались червонным золотом, а красивые стебли высоких кудрявых папоротников, уже окрашенных в свой осенний цвет, подобный цвету переспелого винограда, так и сквозили, бесконечно путаясь и пересекаясь перед глазами; то вдруг опять все кругом слегка синело: яркие краски мгновенно гасли, березы стояли все белые, без блеску, белые, как только что выпавший снег, до которого еще не коснулся холодно играющий луч зимнего солнца; и украдкой, лукаво, начинал сеяться и шептать по лесу мельчайший дождь.
— Договаривайте, друг мой, эх, договаривайте, — подхватил Лупихин. — Ведь вас, чего доброго, в судьи могут избрать, и изберут,
посмотрите. Ну, за вас, конечно, будут думать заседатели, положим; да ведь надобно ж
на всякий случай хоть чужую-то мысль уметь выговорить. Неравно заедет губернатор — спросит: отчего судья заикается? Ну, положим, скажут: паралич приключился; так бросьте ему, скажет, кровь. А оно в вашем положении, согласитесь сами, неприлично.
Ну из чего он бегает, помилуйте, то и дело
на часы
смотрит, улыбается, потеет, важный вид принимает, нас с голоду морит?
Смотришь, уж и примчался к концу; вот уж и вечер; вот уж заспанный слуга и натягивает
на тебя сюртук — оденешься и поплетешься к приятелю и давай трубочку курить, пить жидкий чай стаканами да толковать о немецкой философии, любви, вечном солнце духа и прочих отдаленных предметах.
Разговаривал я с ней, правда, мало, больше так
на нее
смотрел; но читал ей вслух разные трогательные сочинения, пожимал ей украдкой руки, а по вечерам мечтал с ней рядом, упорно глядя
на луну, а не то просто вверх.
Посмотри-ка
на настоящих ратоборцев
на этом поприще: им это нипочем; напротив, только этого им и нужно; иной двадцатый год работает языком и все в одном направлении…
С того самого дня они уже более не расставались. (Деревня Бесселендеевка отстояла всего
на восемь верст от Бессонова.) Неограниченная благодарность Недопюскина скоро перешла в подобострастное благоговение. Слабый, мягкий и не совсем чистый Тихон склонялся во прах перед безбоязненным и бескорыстным Пантелеем. «Легкое ли дело! — думал он иногда про себя, — с губернатором говорит, прямо в глаза ему
смотрит… вот те Христос, так и
смотрит!»
Чертопханов снова обратился к Вензору и положил ему кусок хлеба
на нос. Я
посмотрел кругом. В комнате, кроме раздвижного покоробленного стола
на тринадцати ножках неровной длины да четырех продавленных соломенных стульев, не было никакой мебели; давным-давно выбеленные стены, с синими пятнами в виде звезд, во многих местах облупились; между окнами висело разбитое и тусклое зеркальце в огромной раме под красное дерево. По углам стояли чубуки да ружья; с потолка спускались толстые и черные нити паутин.
Опершись о притолоку и как бы дремля,
посматривала баба в направлении кабака. Белоголовый мальчишка в ситцевой рубашке, с кипарисным крестиком
на голой грудке, сидел, растопыря ножки и сжав кулачонки, между ее лаптями; цыпленок тут же долбил задеревенелую корку ржаного хлеба.
— Вот еще что вздумал? Еврей… а русские обычаи! Эй! кто там? Возьми лошадь, сведи
на конюшню. Да овса ему засыпь. Я сейчас сам приду,
посмотрю. И знай: имя ему — Малек-Адель!
— А то раз, — начала опять Лукерья, — вот смеху-то было! Заяц забежал, право! Собаки, что ли, за ним гнались, только он прямо в дверь как прикатит!.. Сел близехонько и долго-таки сидел, все носом водил и усами дергал — настоящий офицер! И
на меня
смотрел. Понял, значит, что я ему не страшна. Наконец, встал, прыг-прыг к двери,
на пороге оглянулся — да и был таков! Смешной такой!