Неточные совпадения
Хорь
понимал действительность, то есть: обстроился, накопил деньжонку, ладил с барином и с прочими властями...
Жена моя и говорит мне: «Коко, — то есть, вы
понимаете, она меня так называет, — возьмем эту девочку в Петербург; она мне нравится, Коко…» Я говорю: «Возьмем, с удовольствием».
Староста, разумеется, нам в ноги; он такого счастья, вы
понимаете, и ожидать не мог…
«Что такое случилось?» — «Арина…» Вы
понимаете… я стыжусь выговорить.
Читатель теперь, вероятно,
понимает, почему я с участием посмотрел на Арину.
Кампельмейстера из немцев держал, да зазнался больно немец; с господами за одним столом кушать захотел, так и велели их сиятельство прогнать его с Богом: у меня и так, говорит, музыканты свое дело
понимают.
Ну, хорошо, — это,
понимаете, наш хлеб…
Однако долг, вы
понимаете, прежде всего: человек умирает.
Я, например, очень хорошо
понял, что Александра Андреевна — ее Александрой Андреевной звали — не любовь ко мне почувствовала, а дружеское, так сказать, расположение, уважение, что ли.
Этак вы ничего не
поймете… а вот, позвольте, я вам все по порядку расскажу.
Вы не медик, милостивый государь; вы
понять не можете, что происходит в душе нашего брата, особенно на первых порах, когда он начинает догадываться, что болезнь-то его одолевает.
«Слышите ли, я люблю вас…» — «Александра Андреевна, чем же я заслужил!» — «Нет, нет, вы меня не
понимаете… ты меня не
понимаешь…» И вдруг она протянула руки, схватила меня за голову и поцеловала…
«Так обними же меня…» Скажу вам откровенно: я не
понимаю, как я в ту ночь с ума не сошел.
Чувствую я, что больная моя себя губит; вижу, что не совсем она в памяти;
понимаю также и то, что не почитай она себя при смерти, — не подумала бы она обо мне; а то ведь, как хотите, жутко умирать в двадцать пять лет, никого не любивши: ведь вот что ее мучило, вот отчего она, с отчаянья, хоть за меня ухватилась, —
понимаете теперь?
Честью вам клянусь, не
понимаю теперь, не
понимаю решительно, как я эту пытку выдержал.
Мать моя добрая, она простит, она
поймет, а я умираю — мне не к чему лгать; дай мне руку…» Я вскочил и вон выбежал.
Вся губерния взволновалась и заговорила об этом происшествии, и я только тогда окончательно
понял выражение Ольгина лица во время рассказа Радилова.
Или я глуп стал, состарелся, что ли, — не
понимаю.
Лежёнь
понял, наконец, чего добивается помещик, и утвердительно закивал головой.
— И зачем эта погань в свете развелась? — заметил Павел. — Не
понимаю, право!
(Я сам не раз встречал эту Акулину. Покрытая лохмотьями, страшно худая, с черным, как уголь, лицом, помутившимся взором и вечно оскаленными зубами, топчется она по целым часам на одном месте, где-нибудь на дороге, крепко прижав костлявые руки к груди и медленно переваливаясь с ноги на ногу, словно дикий зверь в клетке. Она ничего не
понимает, что бы ей ни говорили, и только изредка судорожно хохочет.)
— И хорошо сделали, батюшка, что с ним поехали. Ведь он такой, ведь он юродивец, и прозвище-то ему: Блоха. Я не знаю, как вы понять-то его могли…
Я с трудом
понимал старика. Усы ему мешали, да и язык плохо повиновался.
— Еще бы, — отвечал Павел, — этого бы только недоставало. Но зачем же вы притворяетесь, Николай Еремеич?.. Ведь вы меня
понимаете.
— Нет, ей-богу, не
понимаю.
— Очень нужно мне… Слушай, Николай Еремеев, — заговорил Павел с отчаянием, — в последний раз тебя прошу… вынудил ты меня — невтерпеж мне становится. Оставь нас в покое,
понимаешь? а то, ей-богу, несдобровать кому-нибудь из нас, я тебе говорю.
За что они его жалуют,
понять довольно мудрено.
Я
понял, в чем дело, покорился своей участи, рассмеялся и ушел. К счастью, я за урок не слишком дорого заплатил.
Понимаешь: отечество освободил твое».
Авенир качал утвердительно головой, поднимал брови, улыбался, шептал: «
Понимаю,
понимаю!.. а! хорошо, хорошо!..» Детская любознательность умирающего, бесприютного и заброшенного бедняка, признаюсь, до слез меня трогала.
— Зачем я тебя зову? — сказал с укоризной человек во фризовой шинели. — Экой ты, Моргач, чудной, братец: тебя зовут в кабак, а ты еще спрашиваешь: зачем? А ждут тебя все люди добрые: Турок-Яшка, да Дикий-Барин, да рядчик с Жиздры. Яшка-то с рядчиком об заклад побились: осьмуху пива поставили — кто кого одолеет, лучше споет, то есть…
понимаешь?
«А Моргачонок в отца вышел», — уже и теперь говорят о нем вполголоса старики, сидя на завалинках и толкуя меж собой в летние вечера; и все
понимают, что это значит, и уже не прибавляют ни слова.
А девка она была простая, то есть, вы
понимаете, крепостная, просто холопка-с.
Я, знаете, гляжу на старуху и ничего не
понимаю, что она там такое мелет; слышу, что толкует о женитьбе, а у меня степная деревня все в ушах звенит.
Кучер, тот-то, вы
понимаете, видит: летит навстречу Алхимерэс какой-то, хотел, знаете, посторониться, да круто взял, да в сугроб возок-то и опрокинул.
Каратаев уронил рюмку и схватил себя за голову. Мне показалось, что я его
понял.
Ведь ты этого
понять не можешь.
— Отчего же, Виктор Александрыч? Я
поняла; я все
поняла.
Виноват, не так сказал… ну, да вы
понимаете.
— Однако, — прибавил он, подумав немного, — я, кажется, обещал вам рассказать, каким образом я женился. Слушайте же. Во-первых, доложу вам, что жены моей уже более на свете не имеется, во-вторых… а во-вторых, я вижу, что мне придется рассказать вам мою молодость, а то вы ничего не
поймете… Ведь вам не хочется спать?
Крестьяне выучили статью; барин спросил их:
понимают ли они, что там написано?
Приказчик отвечал, что как, мол, не
понять!
Чертопханов, правда, по-русски читал мало, по-французски
понимал плохо, до того плохо, что однажды на вопрос гувернера из швейцарцев: «Vous parlez français, monsieur?» [Вы говорите по-французски, сударь? (фр.)] отвечал: «Же не разумею, — и, подумав немного, прибавил: — па», — но все-таки он помнил, что был на свете Вольтер, преострый сочинитель, и что Фридрих Великий, прусский король, на военном поприще тоже отличался.
— Прикажи Фомке, — отрывисто проговорил Чертопханов, — привести Аммалата и Сайгу, да в порядке,
понимаешь?
Словно пьяные столкнулись оба — и барин, и единственный его слуга — посреди двора; словно угорелые, завертелись они друг перед другом. Ни барин не мог растолковать, в чем было дело, ни слуга не мог
понять, чего требовалось от него. «Беда! беда!» — лепетал Чертопханов. «Беда! беда!» — повторял за ним казачок. «Фонарь! Подай, зажги фонарь! Огня! Огня!» — вырвалось наконец из замиравшей груди Чертопханова. Перфишка бросился в дом.
Слова эти Перфишка
понял так, что надо, мол, хоть пыль немножечко постереть — впрочем, большой веры в справедливость известия он не возымел; пришлось ему, однако, убедиться, что дьякон-то сказал правду, когда, несколько дней спустя, Пантелей Еремеич сам, собственной особой, появился на дворе усадьбы, верхом на Малек-Аделе.
Чертопханов толкнул его ногою, примолвив: «Вставай, ворона!» Потом отвязал недоуздок от яслей, снял и сбросил на землю попону — и, грубо повернув в стойле послушную лошадь, вывел ее вон на двор, а со двора в поле, к крайнему изумлению сторожа, который никак не мог
понять, куда это барин отправляется ночью, с невзнузданною лошадью в поводу?