Неточные совпадения
Он подвергался самым разнообразным приключениям: ночевал в болотах, на деревьях, на крышах, под мостами, сиживал
не раз взаперти на чердаках, в погребах и сараях, лишался ружья, собаки, самых необходимых одеяний,
бывал бит сильно и долго — и все-таки, через несколько времени, возвращался домой, одетый, с ружьем и с собакой.
— А
не знаю. Она грамоте разумеет; в их деле оно… того… хорошо
бывает. Стало быть, понравилась.
Даже,
бывало, в праздничные дни, дни всеобщего жалованья и угощения хлебом-солью, гречишными пирогами и зеленым вином, по старинному русскому обычаю, — даже и в эти дни Степушка
не являлся к выставленным столам и бочкам,
не кланялся,
не подходил к барской руке,
не выпивал духом стакана под господским взглядом и за господское здоровье, стакана, наполненного жирною рукою приказчика; разве какая добрая душа, проходя мимо, уделит бедняге недоеденный кусок пирога.
Бывало, вся губерния съезжалась у него, плясала и веселилась на славу, при оглушительном громе доморощенной музыки, трескотне бураков и римских свечей; и, вероятно,
не одна старушка, проезжая теперь мимо запустелых боярских палат, вздохнет и вспомянет минувшие времена и минувшую молодость.
А то вот что еще мучительно
бывает: видишь доверие к тебе слепое, а сам чувствуешь, что
не в состоянии помочь.
И Александра Андреевна ко мне привязалась: никого,
бывало, к себе в комнату, кроме меня,
не пускает.
Мелкопоместные — все либо на службе
побывали, либо на месте
не сидят; а что покрупней — тех и узнать нельзя.
И вот чему удивляться надо:
бывали у нас и такие помещики, отчаянные господа, гуляки записные, точно; одевались почитай что кучерами и сами плясали, на гитаре играли, пели и пили с дворовыми людишками, с крестьянами пировали; а ведь этот-то, Василий-то Николаич, словно красная девушка: все книги читает али пишет, а
не то вслух канты произносит, — ни с кем
не разговаривает, дичится, знай себе по саду гуляет, словно скучает или грустит.
Был у меня приятель, хороший человек-с, но вовсе
не охотник, как это бывает-с.
— Нет, батюшка,
не был. Татьяна Васильевна покойница — царство ей небесное! — никому
не позволяла жениться. Сохрани Бог!
Бывало, говорит: «Ведь живу же я так, в девках, что за баловство! чего им надо?»
— Ну, уж это само собою разумеется. Это всегда так
бывает; это уж я
не раз заметил. Целый год распутствует, грубит, а теперь в ногах валяется.
— Плохо.
Бывает так, что ничего
не слышу.
Особенно любит она глядеть на игры и шалости молодежи; сложит руки под грудью, закинет голову, прищурит глаза и сидит, улыбаясь, да вдруг вздохнет и скажет: «Ах вы, детки мои, детки!..» Так,
бывало, и хочется подойти к ней, взять ее за руку и сказать: «Послушайте, Татьяна Борисовна, вы себе цены
не знаете, ведь вы, при всей вашей простоте и неучености, — необыкновенное существо!» Одно имя ее звучит чем-то знакомым, приветным, охотно произносится, возбуждает дружелюбную улыбку.
Бывало,
не успеете вы показаться — глядь, уж он несет вам кресла.
Шалостей за ним
не водилось никаких:
не стукнет,
бывало; сидит себе в уголку за книжечкой, и так скромно и смирно, даже к спинке стула
не прислоняется.
Бывало, по целым дням кисти в руки
не берет; найдет на него так называемое вдохновенье — ломается, словно с похмелья, тяжело, неловко, шумно; грубой краской разгорятся щеки, глаза посоловеют; пустится толковать о своем таланте, о своих успехах, о том, как он развивается, идет вперед…
Сядет,
бывало, за фортепьяны (у Татьяны Борисовны и фортепьяны водились) и начнет одним пальцем отыскивать «Тройку удалую»; аккорды берет, стучит по клавишам; по целым часам мучительно завывает романсы Варламова: «У-единенная сосна» или: «Нет, доктор, нет,
не приходи», а у самого глаза заплыли жиром и щеки лоснятся, как барабан…
Жил ты у великороссийского помещика Гура Крупяникова, учил его детей, Фофу и Зёзю, русской грамоте, географии и истории, терпеливо сносил тяжелые шутки самого Гура, грубые любезности дворецкого, пошлые шалости злых мальчишек,
не без горькой улыбки, но и без ропота исполнял прихотливые требования скучающей барыни; зато,
бывало, как ты отдыхал, как ты блаженствовал вечером, после ужина, когда отделавшись, наконец, от всех обязанностей и занятий, ты садился перед окном, задумчиво закуривал трубку или с жадностью перелистывал изуродованный и засаленный нумер толстого журнала, занесенный из города землемером, таким же бездомным горемыкою, как ты!
— Да нет, — перебил он меня, — такие ли
бывают хозяева! Вот видите ли, — продолжал он, скрутив голову набок и прилежно насасывая трубку, — вы так, глядя на меня, можете подумать, что я и того… а ведь я, должен вам признаться, воспитанье получил средственное; достатков
не было. Вы меня извините, я человек откровенный, да и наконец…
Бывало, подойду к болоту, скажу: шарш! как искать
не станет, так хоть с дюжиной собак пройди — шалишь, ничего
не найдешь! а как станет — просто рада умереть на месте!..
— Да, — продолжал он со вздохом, —
бывают случаи… хотя, например, и со мной. Вот, если хотите, я вам расскажу. Впрочем,
не знаю…
И скажу вам, Горностаев
не мне чета: человек он образованный, всего Пушкина прочел; станет,
бывало, с Матреной да со мной разговаривать, так мы и уши развесим.
Бывало, задумается да и сидит по часам, на пол глядит, бровью
не шевельнет; и я тоже сижу да на нее смотрю, да насмотреться
не могу, словно никогда
не видал…
В числе этих любителей преферанса было: два военных с благородными, но слегка изношенными лицами, несколько штатских особ, в тесных, высоких галстухах и с висячими, крашеными усами, какие только
бывают у людей решительных, но благонамеренных (эти благонамеренные люди с важностью подбирали карты и,
не поворачивая головы, вскидывали сбоку глазами на подходивших); пять или шесть уездных чиновников, с круглыми брюшками, пухлыми и потными ручками и скромно неподвижными ножками (эти господа говорили мягким голосом, кротко улыбались на все стороны, держали свои игры у самой манишки и, козыряя,
не стучали по столу, а, напротив, волнообразно роняли карты на зеленое сукно и, складывая взятки, производили легкий, весьма учтивый и приличный скрип).
Он принадлежал к числу молодых людей, которые,
бывало, на всяком экзамене «играли столбняка», то есть
не отвечали ни слова на вопросы профессора.
Мимо его меня,
бывало, сечь водили, и матушка моя мне, в таких случаях, всегда на него показывала, приговаривая: он бы еще тебя
не так.
Меня обносили за столом, холодно и надменно встречали, наконец
не замечали вовсе; мне
не давали даже вмешиваться в общий разговор, и я сам,
бывало, нарочно поддакивал из-за угла какому-нибудь глупейшему говоруну, который во время оно, в Москве, с восхищением облобызал бы прах ног моих, край моей шинели…
«
Не дадут, — шептал,
бывало, несчастный, уныло переворачиваясь на постели, —
не дадут!» И на другой день снова принимался тянуть лямку.
Жилище господина Чертопханова являло вид весьма печальный: бревна почернели и высунулись вперед «брюхом», труба обвалилась, углы подопрели и покачнулись, небольшие тускло-сизые окошечки невыразимо кисло поглядывали из-под косматой, нахлобученной крыши: у иных старух-потаскушек
бывают такие глаза. Я постучался; никто
не откликнулся. Однако мне за дверью слышались резко произносимые слова...
Бывало, сядет он на Малек-Аделя и поедет —
не по соседям, он с ними по-прежнему
не знался, а через их поля, мимо усадеб…
— Как же ты это так, братец? Разве этак можно, а? Иль ты
не знаешь, что за это… ответственность
бывает большая, а?
В задней комнате дома, сырой и темной, на убогой кровати, покрытой конскою попоной, с лохматой буркой вместо подушки, лежал Чертопханов, уже
не бледный, а изжелта-зеленый, как
бывают мертвецы, со ввалившимися глазами под глянцевитыми веками, с заостренным, но все еще красноватым носом над взъерошенными усами.
— А что будешь делать? Лгать
не хочу — сперва очень томно было; а потом привыкла, обтерпелась — ничего; иным еще хуже
бывает.
И будто в руках у меня серп, и
не простой серп, а самый как есть месяц, вот когда он на серп похож
бывает.
Только он так полагает, что это было
не видение, потому что видения
бывают одному духовному чину.
Неточные совпадения
Купцы. Ей-богу! такого никто
не запомнит городничего. Так все и припрятываешь в лавке, когда его завидишь. То есть,
не то уж говоря, чтоб какую деликатность, всякую дрянь берет: чернослив такой, что лет уже по семи лежит в бочке, что у меня сиделец
не будет есть, а он целую горсть туда запустит. Именины его
бывают на Антона, и уж, кажись, всего нанесешь, ни в чем
не нуждается; нет, ему еще подавай: говорит, и на Онуфрия его именины. Что делать? и на Онуфрия несешь.
Осип, слуга, таков, как обыкновенно
бывают слуги несколько пожилых лет. Говорит сурьёзно, смотрит несколько вниз, резонер и любит себе самому читать нравоучения для своего барина. Голос его всегда почти ровен, в разговоре с барином принимает суровое, отрывистое и несколько даже грубое выражение. Он умнее своего барина и потому скорее догадывается, но
не любит много говорить и молча плут. Костюм его — серый или синий поношенный сюртук.
Городничий. Ну, а что из того, что вы берете взятки борзыми щенками? Зато вы в бога
не веруете; вы в церковь никогда
не ходите; а я, по крайней мере, в вере тверд и каждое воскресенье
бываю в церкви. А вы… О, я знаю вас: вы если начнете говорить о сотворении мира, просто волосы дыбом поднимаются.
— А счастье наше — в хлебушке: // Я дома в Белоруссии // С мякиною, с кострикою // Ячменный хлеб жевал; //
Бывало, вопишь голосом, // Как роженица корчишься, // Как схватит животы. // А ныне, милость Божия! — // Досыта у Губонина // Дают ржаного хлебушка, // Жую —
не нажуюсь! —
У батюшки, у матушки // С Филиппом
побывала я, // За дело принялась. // Три года, так считаю я, // Неделя за неделею, // Одним порядком шли, // Что год, то дети: некогда // Ни думать, ни печалиться, // Дай Бог с работой справиться // Да лоб перекрестить. // Поешь — когда останется // От старших да от деточек, // Уснешь — когда больна… // А на четвертый новое // Подкралось горе лютое — // К кому оно привяжется, // До смерти
не избыть!