Неточные совпадения
Мать
моя добрая, она простит, она поймет, а я умираю — мне не к чему лгать; дай мне
руку…» Я вскочил и вон выбежал.
Ваш дедушка у нас его отнял; выехал верхом, показал
рукой, говорит: «
Мое владенье», — и завладел.
Кричит: «Нет! меня вам не провести! нет, не на того наткнулись! планы сюда! землемера мне подайте, христопродавца подайте сюда!» — «Да какое, наконец, ваше требование?» — «Вот дурака нашли! эка! вы думаете: я вам так-таки сейчас
мое требование и объявлю?.. нет, вы планы сюда подайте, вот что!» А сам
рукой стучит по планам.
Гаврила-то плотник так и обмер, братцы
мои, а она, знай, хохочет, да его все к себе этак
рукой зовет.
А уж как ему было трудно крест-то класть, братцы
мои; говорит,
рука просто как каменная, не ворочается…
Кучер
мой бережно вложил тавлинку в карман, надвинул шляпу себе на брови, без помощи
рук, одним движением головы, и задумчиво полез на облучок.
Сам же, в случае так называемой печальной необходимости, резких и порывистых движений избегает и голоса возвышать не любит, но более тычет
рукою прямо, спокойно приговаривая: «Ведь я тебя просил, любезный
мой», или: «Что с тобою, друг
мой, опомнись», — причем только слегка стискивает зубы и кривит рот.
— Pardon, mon cher, — промолвил он с приятной улыбкой, дружески коснувшись
рукой до
моего колена, и снова уставился на камердинера. — Ну, ступай, — прибавил он после небольшого молчания, поднял брови и позвонил.
(Аркадий Павлыч шагнул вперед, да, вероятно, вспомнил о
моем присутствии, отвернулся и положил
руки в карманы.) Je vous demande bien pardon, mon cher [Прошу извинить меня, дорогой
мой (фр.)], — сказал он с принужденной улыбкой, значительно понизив голос.
Толстяк с досадой махнул
рукой и указал на
мою комнату.
Я бы не побоялся его угрозы и уже протянул было
руку; но, к крайнему
моему изумлению, он одним поворотом сдернул с локтей мужика кушак, схватил его за шиворот, нахлобучил ему шапку на глаза, растворил дверь и вытолкнул его вон.
Особенно любит она глядеть на игры и шалости молодежи; сложит
руки под грудью, закинет голову, прищурит глаза и сидит, улыбаясь, да вдруг вздохнет и скажет: «Ах вы, детки
мои, детки!..» Так, бывало, и хочется подойти к ней, взять ее за
руку и сказать: «Послушайте, Татьяна Борисовна, вы себе цены не знаете, ведь вы, при всей вашей простоте и неучености, — необыкновенное существо!» Одно имя ее звучит чем-то знакомым, приветным, охотно произносится, возбуждает дружелюбную улыбку.
Мгновенно воцарилась глубокая тишина: гроши слабо звякали, ударяясь друг о друга. Я внимательно поглядел кругом: все лица выражали напряженное ожидание; сам Дикий-Барин прищурился;
мой сосед, мужичок в изорванной свитке, и тот даже с любопытством вытянул шею. Моргач запустил
руку в картуз и достал рядчиков грош: все вздохнули. Яков покраснел, а рядчик провел
рукой по волосам.
Обалдуй бросился ему на шею и начал душить его своими длинными, костлявыми
руками; на жирном лице Николая Иваныча выступила краска, и он словно помолодел; Яков, как сумасшедший, закричал: «Молодец, молодец!» — даже
мой сосед, мужик в изорванной свите, не вытерпел и, ударив кулаком по столу, воскликнул: «А-га! хорошо, черт побери, хорошо!» — и с решительностью плюнул в сторону.
Смотритель, человек уже старый, угрюмый, с волосами, нависшими над самым носом, с маленькими заспанными глазами, на все
мои жалобы и просьбы отвечал отрывистым ворчаньем, в сердцах хлопал дверью, как будто сам проклинал свою должность, и, выходя на крыльцо, бранил ямщиков, которые медленно брели по грязи с пудовыми дугами на
руках или сидели на лавке, позевывая и почесываясь, и не обращали особенного внимания на гневные восклицания своего начальника.
— Я ничего не хочу, — продолжала она, всхлипывая и закрыв лицо обеими
руками, — но каково же мне теперь в семье, каково же мне? и что же со мной будет, что станется со мной, горемычной? За немилого выдадут сиротиночку… Бедная
моя головушка!
— А позвольте представить вам
моего лучшего приятеля, — заговорил вдруг Лупихин резким голосом, схватив сладкого помещика за
руку.
— А вот
мой личный враг идет, — промолвил он, вдруг вернувшись ко мне, — видите этого толстого человека с бурым лицом и щетиной на голове, вон что шапку сгреб в
руку да по стенке пробирается и на все стороны озирается, как волк?
Вот как стукнуло мне шестнадцать лет, матушка
моя, нимало не медля, взяла да прогнала
моего французского гувернера, немца Филиповича из нежинских греков; свезла меня в Москву, записала в университет, да и отдала всемогущему свою душу, оставив меня на
руки родному дяде
моему, стряпчему Колтуну-Бабуре, птице, не одному Щигровскому уезду известной.
— Ну, посуди, Лейба, друг
мой, — ты умный человек: кому, как не старому хозяину, дался бы Малек-Адель в
руки! Ведь он и оседлал его, и взнуздал, и попону с него снял — вон она на сене лежит!.. Просто как дома распоряжался! Ведь всякого другого, не хозяина, Малек-Адель под ноги бы смял! Гвалт поднял бы такой, всю деревню бы переполошил! Согласен ты со мною?
Неточные совпадения
Стремит Онегин? Вы заране // Уж угадали; точно так: // Примчался к ней, к своей Татьяне, //
Мой неисправленный чудак. // Идет, на мертвеца похожий. // Нет ни одной души в прихожей. // Он в залу; дальше: никого. // Дверь отворил он. Что ж его // С такою силой поражает? // Княгиня перед ним, одна, // Сидит, не убрана, бледна, // Письмо какое-то читает // И тихо слезы льет рекой, // Опершись на
руку щекой.
Смеркалось; на столе, блистая, // Шипел вечерний самовар, // Китайский чайник нагревая; // Под ним клубился легкий пар. // Разлитый Ольгиной
рукою, // По чашкам темною струею // Уже душистый чай бежал, // И сливки мальчик подавал; // Татьяна пред окном стояла, // На стекла хладные дыша, // Задумавшись,
моя душа, // Прелестным пальчиком писала // На отуманенном стекле // Заветный вензель О да Е.
И вот ввели в семью чужую… // Да ты не слушаешь меня…» — // «Ах, няня, няня, я тоскую, // Мне тошно, милая
моя: // Я плакать, я рыдать готова!..» — // «Дитя
мое, ты нездорова; // Господь помилуй и спаси! // Чего ты хочешь, попроси… // Дай окроплю святой водою, // Ты вся горишь…» — «Я не больна: // Я… знаешь, няня… влюблена». // «Дитя
мое, Господь с тобою!» — // И няня девушку с мольбой // Крестила дряхлою
рукой.
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их себе представить // С «Благонамеренным» в
руках! // Я шлюсь на вас,
мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, // Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его так мило искажали, // И в их устах язык чужой // Не обратился ли в родной?
Татьяна то вздохнет, то охнет; // Письмо дрожит в ее
руке; // Облатка розовая сохнет // На воспаленном языке. // К плечу головушкой склонилась. // Сорочка легкая спустилась // С ее прелестного плеча… // Но вот уж лунного луча // Сиянье гаснет. Там долина // Сквозь пар яснеет. Там поток // Засеребрился; там рожок // Пастуший будит селянина. // Вот утро: встали все давно, //
Моей Татьяне всё равно.