Неточные совпадения
Не успели мы доесть нашей закуски,
как уже телега застучала перед крыльцом.
— «Да зачем тебе селиться на болоте?» — «Да уж так; только вы, батюшка Николай Кузьмич, ни в
какую работу употреблять меня уж
не извольте, а оброк положите,
какой сами знаете».
— Разбогател. Теперь он мне сто целковых оброка платит, да еще я, пожалуй, накину. Я уж ему
не раз говорил: «Откупись, Хорь, эй, откупись!..» А он, бестия, меня уверяет, что нечем; денег, дескать, нету… Да,
как бы
не так!..
Калиныч (
как узнал я после) каждый день ходил с барином на охоту, носил его сумку, иногда и ружье, замечал, где садится птица, доставал воды, набирал земляники, устроивал шалаши, бегал за дрожками; без него г-н Полутыкин шагу ступить
не мог.
В течение дня он
не раз заговаривал со мною, услуживал мне без раболепства, но за барином наблюдал,
как за ребенком.
Мы с ним толковали о посеве, об урожае, о крестьянском быте… Он со мной все
как будто соглашался; только потом мне становилось совестно, и я чувствовал, что говорю
не то… Так оно как-то странно выходило. Хорь выражался иногда мудрено, должно быть из осторожности… Вот вам образчик нашего разговора...
Калиныч объяснялся с жаром, хотя и
не пел соловьем,
как бойкий фабричный человек…
— Таких рассказов я, человек неопытный и в деревне
не «живалый» (
как у нас в Орле говорится), наслушался вдоволь.
Благодаря исключительности своего положенья, своей фактической независимости, Хорь говорил со мной о многом, чего из другого рычагом
не выворотишь,
как выражаются мужики, жерновом
не вымелешь.
Недаром в русской песенке свекровь поет: «
Какой ты мне сын,
какой семьянин!
не бьешь ты жены,
не бьешь молодой…» Я раз было вздумал заступиться за невесток, попытался возбудить сострадание Хоря; но он спокойно возразил мне, что «охота-де вам такими… пустяками заниматься, — пускай бабы ссорятся…
Он бы легко мог на деньги, вырученные им за проданную дичь, купить себе патронташ и суму, но ни разу даже
не подумал о подобной покупке и продолжал заряжать свое ружье по-прежнему, возбуждая изумление зрителей искусством, с
каким он избегал опасности просыпать или смешать дробь и порох.
Как он попадал из этого ружья — и хитрому человеку
не придумать, но попадал.
От него отказались,
как от человека ни на
какую работу
не годного — «лядащаго»,
как говорится у нас в Орле.
Ермолай был человек престранного рода: беззаботен,
как птица, довольно говорлив, рассеян и неловок с виду; сильно любил выпить,
не уживался на месте, на ходу шмыгал ногами и переваливался с боку на бок — и, шмыгая и переваливаясь, улепетывал верст пятьдесят в сутки.
Но Ермолай никогда больше дня
не оставался дома; а на чужой стороне превращался опять в «Ермолку»,
как его прозвали на сто верст кругом и
как он сам себя называл подчас.
Последний дворовый человек чувствовал свое превосходство над этим бродягой и, может быть, потому именно и обращался с ним дружелюбно; а мужики сначала с удовольствием загоняли и ловили его,
как зайца в поле, но потом отпускали с Богом и, раз узнавши чудака, уже
не трогали его, даже давали ему хлеба и вступали с ним в разговоры…
— «Отчего
не велит?» — «Да боится; вы охотники; чего доброго, мельницу зажжете; вишь, у вас снаряды
какие».
— «Да
как же, брат,
не ночевать же нам на дворе!» — «
Как знаете…» Он ушел, стуча сапогами.
Оно и точно
не годится: пойдут дети, то, се, ну, где ж тут горничной присмотреть за барыней,
как следует, наблюдать за ее привычками: ей уж
не до того, у ней уж
не то на уме.
Вот-с проезжаем мы раз через нашу деревню, лет тому будет —
как бы вам сказать,
не солгать, — лет пятнадцать.
Доложу вам, я такой человек: ничто меня так
не оскорбляет, смею сказать, так сильно
не оскорбляет,
как неблагодарность…
—
Какое здоровье!.. А завтра, чай, тяга хороша будет. Вам теперь соснуть
не худо.
Всякий человек имеет хоть
какое бы то ни было положение в обществе, хоть какие-нибудь да связи; всякому дворовому выдается если
не жалованье, то по крайней мере так называемое «отвесное...
Ходили темные слухи, что состоял он когда-то у кого-то в камердинерах; но кто он, откуда он, чей сын,
как попал в число шумихинских подданных,
каким образом добыл мухояровый, с незапамятных времен носимый им кафтан, где живет, чем живет, — об этом решительно никто
не имел ни малейшего понятия, да и, правду сказать, никого
не занимали эти вопросы.
Даже, бывало, в праздничные дни, дни всеобщего жалованья и угощения хлебом-солью, гречишными пирогами и зеленым вином, по старинному русскому обычаю, — даже и в эти дни Степушка
не являлся к выставленным столам и бочкам,
не кланялся,
не подходил к барской руке,
не выпивал духом стакана под господским взглядом и за господское здоровье, стакана, наполненного жирною рукою приказчика; разве
какая добрая душа, проходя мимо, уделит бедняге недоеденный кусок пирога.
Лицо у него маленькое, глазки желтенькие, волосы вплоть до бровей, носик остренький, уши пребольшие, прозрачные,
как у летучей мыши, борода словно две недели тому назад выбрита, и никогда ни меньше
не бывает, ни больше.
—
Не знаю,
какой он породы, а хорош.
— И пошел. Хотел было справиться,
не оставил ли покойник
какого по себе добра, да толку
не добился. Я хозяину-то его говорю: «Я, мол, Филиппов отец»; а он мне говорит: «А я почем знаю? Да и сын твой ничего, говорит,
не оставил; еще у меня в долгу». Ну, я и пошел.
— Зачем я к нему пойду?.. За мной и так недоимка. Сын-то у меня перед смертию с год хворал, так и за себя оброку
не взнес… Да мне с полугоря: взять-то с меня нечего… Уж, брат,
как ты там ни хитри, — шалишь: безответная моя голова! (Мужик рассмеялся.) Уж он там
как ни мудри, Кинтильян-то Семеныч, а уж…
Не знаю, чем я заслужил доверенность моего нового приятеля, — только он, ни с того ни с сего,
как говорится, «взял» да и рассказал мне довольно замечательный случай; а я вот и довожу теперь его рассказ до сведения благосклонного читателя.
Вот, изволите видеть, дело было этак,
как бы вам сказать —
не солгать, в Великий пост, в самую ростопель.
«Вот, говорят, вчера была совершенно здорова и кушала с аппетитом; поутру сегодня жаловалась на голову, а к вечеру вдруг вот в
каком положении…» Я опять-таки говорю: «
Не извольте беспокоиться», — докторская, знаете, обязанность, — и приступил.
«
Не пугайтесь, говорю, сударыня: я доктор, пришел посмотреть,
как вы себя чувствуете».
Право,
не знаю,
как бы вам изложить-с…
Скажу вам без обиняков, больная моя…
как бы это того… ну, полюбила, что ли, меня… или нет,
не то чтобы полюбила… а, впрочем… право,
как это, того-с…
Не даешь времени лекарству
как следует подействовать… то за то хватишься, то за то.
Как это я до сих пор вас
не знала!» — «Александра Андреевна, успокойтесь, говорю… я, поверьте, чувствую, я
не знаю, чем заслужил… только вы успокойтесь, ради Бога, успокойтесь… все хорошо будет, вы будете здоровы».
«Так обними же меня…» Скажу вам откровенно: я
не понимаю,
как я в ту ночь с ума
не сошел.
Чувствую я, что больная моя себя губит; вижу, что
не совсем она в памяти; понимаю также и то, что
не почитай она себя при смерти, —
не подумала бы она обо мне; а то ведь,
как хотите, жутко умирать в двадцать пять лет, никого
не любивши: ведь вот что ее мучило, вот отчего она, с отчаянья, хоть за меня ухватилась, — понимаете теперь?
Вздумалось ей спросить меня,
как мое имя, то есть
не фамилия, а имя.
Честью вам клянусь,
не понимаю теперь,
не понимаю решительно,
как я эту пытку выдержал.
— Эх! — сказал он, — давайте-ка о чем-нибудь другом говорить или
не хотите ли в преферансик по маленькой? Нашему брату, знаете ли,
не след таким возвышенным чувствованиям предаваться. Наш брат думай об одном:
как бы дети
не пищали да жена
не бранилась. Ведь я с тех пор в законный,
как говорится, брак вступить успел…
Как же… Купеческую дочь взял: семь тысяч приданого. Зовут ее Акулиной; Трифону-то под стать. Баба, должен я вам сказать, злая, да благо спит целый день… А что ж преферанс?
Не успел я ему ответить,
не успела собака моя с благородной важностью донести до меня убитую птицу,
как послышались проворные шаги, и человек высокого росту, с усами, вышел из чащи и с недовольным видом остановился передо мной. Я извинился,
как мог, назвал себя и предложил ему птицу, застреленную в его владениях.
Федор Михеич тотчас поднялся со стула, достал с окна дрянненькую скрипку, взял смычок —
не за конец,
как следует, а за середину, прислонил скрипку к груди, закрыл глаза и пустился в пляс, напевая песенку и пиликая по струнам.
Она
как будто следила за каждым словом Радилова;
не участие, — страстное внимание изображалось на ее лице.
Она говорила очень мало,
как вообще все уездные девицы, но в ней по крайней мере я
не замечал желанья сказать что-нибудь хорошее, вместе с мучительным чувством пустоты и бессилия; она
не вздыхала, словно от избытка неизъяснимых ощущений,
не закатывала глаза под лоб,
не улыбалась мечтательно и неопределенно.
Мы с Радиловым опять разговорились. Я уже
не помню,
каким путем мы дошли до известного замечанья:
как часто самые ничтожные вещи производят большее впечатление на людей, чем самые важные.
Я повалился,
как сноп, и,
как опомнился, стал плакать, плакать — унять себя
не мог…
— Впрочем, — продолжал он, — что было, то было; прошлого
не воротишь, да и наконец… все к лучшему в здешнем мире,
как сказал, кажется, Волтер, — прибавил он поспешно.
Он и себя
не выдавал за дворянина,
не прикидывался помещиком, никогда,
как говорится, «
не забывался»,
не по первому приглашению садился и при входе нового гостя непременно поднимался с места, но с таким достоинством, с такой величавой приветливостью, что гость невольно ему кланялся пониже.