Неточные совпадения
— «А
другие?» — «
Другие не
знают».
«Да ты
знаешь, дура, что у барыни
другой горничной нету?» — «Я буду служить барыне по-прежнему».
Так тебе и кажется, что и позабыл-то ты все, что
знал, и что больной-то тебе не доверяет, и что
другие уже начинают замечать, что ты потерялся, и неохотно симптомы тебе сообщают, исподлобья глядят, шепчутся… э, скверно!
— Эх! — сказал он, — давайте-ка о чем-нибудь
другом говорить или не хотите ли в преферансик по маленькой? Нашему брату,
знаете ли, не след таким возвышенным чувствованиям предаваться. Наш брат думай об одном: как бы дети не пищали да жена не бранилась. Ведь я с тех пор в законный, как говорится, брак вступить успел… Как же… Купеческую дочь взял: семь тысяч приданого. Зовут ее Акулиной; Трифону-то под стать. Баба, должен я вам сказать, злая, да благо спит целый день… А что ж преферанс?
А теперь я от себя прибавлю только то, что на
другой же день мы с Ермолаем чем свет отправились на охоту, а с охоты домой, что чрез неделю я опять зашел к Радилову, но не застал ни его, ни Ольги дома, а через две недели
узнал, что он внезапно исчез, бросил мать, уехал куда-то с своей золовкой.
Вот-с в один день говорит он мне: «Любезный
друг мой, возьми меня на охоту: я любопытствую
узнать — в чем состоит эта забава».
Другие бабы ничего, идут себе мимо с корытами, переваливаются, а Феклиста поставит корыто наземь и станет его кликать: «Вернись, мол, вернись, мой светик! ох, вернись, соколик!» И как утонул, Господь
знает.
— Поздно
узнал, — отвечал старик. — Да что! кому как на роду написано. Не жилец был плотник Мартын, не жилец на земле: уж это так. Нет, уж какому человеку не жить на земле, того и солнышко не греет, как
другого, и хлебушек тому не впрок, — словно что его отзывает… Да; упокой Господь его душу!
— Эка! не
знает небось? я об Татьяне говорю. Побойтесь Бога, — за что мстите? Стыдитесь: вы человек женатый, дети у вас с меня уже ростом, а я не что
другое… я жениться хочу, я по чести поступаю.
После обеда, которого описывать я не берусь (уже Эней
знал, как неприятно припоминать минувшее горе), отправился я в так называемую кофейную, куда каждый вечер собирались ремонтеры, заводчики и
другие приезжие.
— Изволь… и такие есть, изволь… Назар, Назар, покажи барину серенького меринка,
знаешь, что с краю-то стоит, да гнедую с лысиной, а не то —
другую гнедую, что от Красотки,
знаешь?
А был у меня приятель,
друг закадычный, Горностаев Пантелей, — вы не изволите
знать?
«Однако ж это странно, — замечает
другой экзаменатор, — что же вы, как немой, стоите? ну, не
знаете, что ли? так так и скажите».
Но эти смутные ожидания, вы сами
знаете, никогда не сбываются, а, напротив, сбываются
другие вещи, которых вовсе не ожидаешь, как-то: падежи, недоимки, продажа с публичного торгу и прочая, и прочая.
Это было существо доброе, умное, молчаливое, с теплым сердцем; но, бог
знает отчего, от долгого ли житья в деревне, от
других ли каких причин, у ней на дне души (если только есть дно у души) таилась рана, или, лучше сказать, сочилась ранка, которую ничем не можно было излечить, да и назвать ее ни она не умела, ни я не мог.
Наследник, к которому Ростислав Адамыч случайно обратился с этим вопросом, к сожалению, не
знал по-французски и потому ограничился одним одобрительным и легким кряхтением. Зато
другой наследник, молодой человек с желтоватыми пятнами на лбу, поспешно подхватил: «Вуй, вуй, разумеется».
— Зачем жаловаться, — проговорил с низким поклоном седобородый, степенный мужик, ни дать ни взять древний патриарх. (Жида он, впрочем, тузил не хуже
других.) Мы, батюшка Пантелей Еремеич, твою милость
знаем хорошо, много твоей милостью довольны, что поучил нас!
Вот что думалось иногда Чертопханову, и горечью отзывались в нем эти думы. Зато в
другое время пустит он своего коня во всю прыть по только что вспаханному полю или заставит его соскочить на самое дно размытого оврага и по самой круче выскочить опять, и замирает в нем сердце от восторга, громкое гикание вырывается из уст, и
знает он,
знает наверное, что это под ним настоящий, несомненный Малек-Адель, ибо какая
другая лошадь в состоянии сделать то, что делает эта?
— Что Поляков? Потужил, потужил — да и женился на
другой, на девушке из Глинного.
Знаете Глинное? От нас недалече. Аграфеной ее звали. Очень он меня любил, да ведь человек молодой — не оставаться же ему холостым. И какая уж я ему могла быть подруга? А жену он нашел себе хорошую, добрую, и детки у них есть. Он тут у соседа в приказчиках живет: матушка ваша по пачпорту его отпустила, и очень ему, слава Богу, хорошо.
—
Знаю, барин, что для моей пользы. Да, барин, милый, кто
другому помочь может? Кто ему в душу войдет? Сам себе человек помогай! Вы вот не поверите — а лежу я иногда так-то одна… и словно никого в целом свете, кроме меня, нету. Только одна я — живая! И чудится мне, будто что меня осенит… Возьмет меня размышление — даже удивительно!
Неточные совпадения
Приятно дерзкой эпиграммой // Взбесить оплошного врага; // Приятно зреть, как он, упрямо // Склонив бодливые рога, // Невольно в зеркало глядится // И
узнавать себя стыдится; // Приятней, если он,
друзья, // Завоет сдуру: это я! // Еще приятнее в молчанье // Ему готовить честный гроб // И тихо целить в бледный лоб // На благородном расстоянье; // Но отослать его к отцам // Едва ль приятно будет вам.
«Так ты женат! не
знал я ране! // Давно ли?» — «Около двух лет». — // «На ком?» — «На Лариной». — «Татьяне!» // «Ты ей знаком?» — «Я им сосед». — // «О, так пойдем же». Князь подходит // К своей жене и ей подводит // Родню и
друга своего. // Княгиня смотрит на него… // И что ей душу ни смутило, // Как сильно ни была она // Удивлена, поражена, // Но ей ничто не изменило: // В ней сохранился тот же тон, // Был так же тих ее поклон.
Чуть отрок, Ольгою плененный, // Сердечных мук еще не
знав, // Он был свидетель умиленный // Ее младенческих забав; // В тени хранительной дубравы // Он разделял ее забавы, // И детям прочили венцы // Друзья-соседи, их отцы. // В глуши, под сению смиренной, // Невинной прелести полна, // В глазах родителей, она // Цвела как ландыш потаенный, // Не знаемый в траве глухой // Ни мотыльками, ни пчелой.
Но чаще занимали страсти // Умы пустынников моих. // Ушед от их мятежной власти, // Онегин говорил об них // С невольным вздохом сожаленья; // Блажен, кто ведал их волненья // И наконец от них отстал; // Блаженней тот, кто их не
знал, // Кто охлаждал любовь — разлукой, // Вражду — злословием; порой // Зевал с
друзьями и с женой, // Ревнивой не тревожась мукой, // И дедов верный капитал // Коварной двойке не вверял.
Когда б он
знал, какая рана // Моей Татьяны сердце жгла! // Когда бы ведала Татьяна, // Когда бы
знать она могла, // Что завтра Ленский и Евгений // Заспорят о могильной сени; // Ах, может быть, ее любовь //
Друзей соединила б вновь! // Но этой страсти и случайно // Еще никто не открывал. // Онегин обо всем молчал; // Татьяна изнывала тайно; // Одна бы няня
знать могла, // Да недогадлива была.