Неточные совпадения
Орловская деревня (мы говорим о восточной части Орловской губернии) обыкновенно расположена среди распаханных
полей, близ оврага, кое-как превращенного
в грязный пруд.
Кузнечики трещали
в порыжелой траве; перепела кричали как бы нехотя; ястреба плавно носились над
полями и часто останавливались на месте, быстро махая крылами и распустив хвост веером.
Однажды, скитаясь с Ермолаем по
полям за куропатками, завидел я
в стороне заброшенный сад и отправился туда. Только что я вошел
в опушку, вальдшнеп со стуком поднялся из куста; я выстрелил, и
в то же мгновенье,
в нескольких шагах от меня, раздался крик: испуганное лицо молодой девушки выглянуло из-за деревьев и тотчас скрылось. Ермолай подбежал ко мне. «Что вы здесь стреляете: здесь живет помещик».
— Знаю, знаю, что ты мне скажешь, — перебил его Овсяников, — точно: по справедливости должен человек жить и ближнему помогать обязан есть. Бывает, что и себя жалеть не должен… Да ты разве все так поступаешь? Не водят тебя
в кабак, что ли? не поят тебя, не кланяются, что ли: «Дмитрий Алексеич, дескать, батюшка, помоги, а благодарность мы уж тебе предъявим», — да целковенький или синенькую из-под
полы в руку? А? не бывает этого? сказывай, не бывает?
Хотя для настоящего охотника дикая утка не представляет ничего особенно пленительного, но, за неименьем пока другой дичи (дело было
в начале сентября: вальдшнепы еще не прилетали, а бегать по
полям за куропатками мне надоело), я послушался моего охотника и отправился
в Льгов.
«Ну, ну, ну!» — грозно кричал на него Ермолай, и Сучок карабкался, болтал ногами, прыгал и таки выбирался на более мелкое место, но даже
в крайности не решался хвататься за
полу моего сюртука.
В такие дни жар бывает иногда весьма силен, иногда даже «парит» по скатам
полей; но ветер разгоняет, раздвигает накопившийся зной, и вихри-круговороты — несомненный признак постоянной погоды — высокими белыми столбами гуляют по дорогам через пашню.
Я добрался наконец до угла леса, но там не было никакой дороги: какие-то некошеные, низкие кусты широко расстилались передо мною, а за ними далёко-далёко виднелось пустынное
поле. Я опять остановился. «Что за притча?.. Да где же я?» Я стал припоминать, как и куда ходил
в течение дня… «Э! да это Парахинские кусты! — воскликнул я наконец, — точно! вон это, должно быть, Синдеевская роща… Да как же это я сюда зашел? Так далеко?.. Странно! Теперь опять нужно вправо взять».
Итак, я лежал под кустиком
в стороне и поглядывал на мальчиков. Небольшой котельчик висел над одним из огней;
в нем варились «картошки». Павлуша наблюдал за ним и, стоя на коленях, тыкал щепкой
в закипавшую воду. Федя лежал, опершись на локоть и раскинув
полы своего армяка. Ильюша сидел рядом с Костей и все так же напряженно щурился. Костя понурил немного голову и глядел куда-то вдаль. Ваня не шевелился под своей рогожей. Я притворился спящим. Понемногу мальчики опять разговорились.
Узкие тропинки тянулись по
полям, пропадали
в лощинках, вились по пригоркам, и на одной из них, которой
в пятистах шагах впереди от нас приходилось пересекать нашу дорогу, различил я какой-то поезд.
Кучер мой сперва уперся коленом
в плечо коренной, тряхнул раза два дугой, поправил седелку, потом опять пролез под поводом пристяжной и, толкнув ее мимоходом
в морду, подошел к колесу — подошел и, не спуская с него взора, медленно достал из-под
полы кафтана тавлинку, медленно вытащил за ремешок крышку, медленно всунул
в тавлинку своих два толстых пальца (и два-то едва
в ней уместились), помял-помял табак, перекосил заранее нос, понюхал с расстановкой, сопровождая каждый прием продолжительным кряхтением, и, болезненно щурясь и моргая прослезившимися глазами, погрузился
в глубокое раздумье.
Уже несколько часов бродил я с ружьем по
полям и, вероятно, прежде вечера не вернулся бы
в постоялый двор на большой Курской дороге, где ожидала меня моя тройка, если б чрезвычайно мелкий и холодный дождь, который с самого утра, не хуже старой девки, неугомонно и безжалостно приставал ко мне, не заставил меня наконец искать где-нибудь поблизости хотя временного убежища.
Пока я еще соображал,
в какую сторону пойти, глазам моим внезапно представился низкий шалаш возле
поля, засеянного горохом.
Мужик глянул на меня исподлобья. Я внутренне дал себе слово во что бы то ни стало освободить бедняка. Он сидел неподвижно на лавке. При свете фонаря я мог разглядеть его испитое, морщинистое лицо, нависшие желтые брови, беспокойные глаза, худые члены… Девочка улеглась на
полу у самых его ног и опять заснула. Бирюк сидел возле стола, опершись головою на руки. Кузнечик кричал
в углу… дождик стучал по крыше и скользил по окнам; мы все молчали.
Вячеслав Илларионович ужасный охотник до прекрасного
пола и, как только увидит у себя
в уездном городе на бульваре хорошенькую особу, немедленно пустится за нею вслед, но тотчас же и захромает, — вот что замечательное обстоятельство.
Сидит он обыкновенно
в таких случаях если не по правую руку губернатора, то и не
в далеком от него расстоянии;
в начале обеда более придерживается чувства собственного достоинства и, закинувшись назад, но не оборачивая головы, сбоку пускает взор вниз по круглым затылкам и стоячим воротникам гостей; зато к концу стола развеселяется, начинает улыбаться во все стороны (
в направлении губернатора он с начала обеда улыбался), а иногда даже предлагает тост
в честь прекрасного
пола, украшения нашей планеты, по его словам.
Если нет у ней гостя, сидит себе моя Татьяна Борисовна под окном и чулок вяжет — зимой; летом
в сад ходит, цветы сажает и
поливает, с котятами играет по целым часам, голубей кормит…
Какие они им подносят перспективные виды собственных комнат с щеткой на правом плане, грядкой сору на вылощенном
полу, желтым самоваром на столе возле окна и самим хозяином,
в халате и ермолке, с ярким бликом света на щеке!
Мужик подумал, подумал, посмотрел на
пол, потом на нас взглянул, почесал
в затылке да за шапку.
Яков зарылся у себя
в карманах, достал грош и наметил его зубом. Рядчик вынул из-под
полы кафтана новый кожаный кошелек, не торопясь распутал шнурок и, насыпав множество мелочи на руку, выбрал новенький грош. Обалдуй подставил свой затасканный картуз с обломанным и отставшим козырьком; Яков кинул
в него свой грош, рядчик — свой.
Виктор вытер лорнет
полой и положил его обратно
в карман.
— Нет, выпозвольте. Во-первых, я говорю по-французски не хуже вас, а по-немецки даже лучше; во-вторых, я три года провел за границей:
в одном Берлине прожил восемь месяцев. Я Гегеля изучил, милостивый государь, знаю Гете наизусть; сверх того, я долго был влюблен
в дочь германского профессора и женился дома на чахоточной барышне, лысой, но весьма замечательной личности. Стало быть, я вашего
поля ягода; я не степняк, как вы полагаете… Я тоже заеден рефлексией, и непосредственного нет во мне ничего.
В одно прекрасное утро родилась на мой счет сплетня (кто ее произвел на свет Божий, не знаю: должно быть, какая-нибудь старая дева мужеского
пола, — таких старых дев
в Москве пропасть), родилась и принялась пускать отпрыски и усики, словно земляника.
Отцу Пантелея Еремеича досталось имение уже разоренное; он
в свою очередь тоже сильно «пожуировал» и, умирая, оставил единственному своему наследнику Пантелею заложенное сельцо Бессоново, с тридцатью пятью душами мужеска и семидесятью шестью женска
пола да четырнадцать десятин с осьминником неудобной земли
в пустоши Колобродовой, на которые, впрочем, никаких крепостей
в бумагах покойника не оказалось.
На жидке не было шапки: он держал ее под мышкой, ноги он вдел не
в самые стремена, а
в ремни стремян; разорванные
полы его кафтана висели с обеих сторон седла.
А то прослышит, что где-нибудь охота проявилась —
в отъезжее
поле богатый барин собрался, — он сейчас туда — и гарцует
в отдалении, на горизонте, удивляя всех зрителей красотой и быстротою своего коня и близко никого к себе не подпуская.
Он выпустил шею жида; тот так и грохнулся на
пол. Чертопханов подхватил его, усадил на скамью, влил ему
в горло стакан водки — привел его
в чувство. И, приведши его
в чувство, вступил с ним
в разговор.
Вот что думалось иногда Чертопханову, и горечью отзывались
в нем эти думы. Зато
в другое время пустит он своего коня во всю прыть по только что вспаханному
полю или заставит его соскочить на самое дно размытого оврага и по самой круче выскочить опять, и замирает
в нем сердце от восторга, громкое гикание вырывается из уст, и знает он, знает наверное, что это под ним настоящий, несомненный Малек-Адель, ибо какая другая лошадь
в состоянии сделать то, что делает эта?
Чертопханов перестал скитаться из угла
в угол; он сидел весь красный, с помутившимися глазами, которые он то опускал на
пол, то упорно устремлял
в темное окно; вставал, наливал себе водки, выпивал ее, опять садился, опять уставлял глаза
в одну точку и не шевелился — только дыхание его учащалось и лицо все более краснело.
Лежу я
в тарантасе по-прежнему, а вокруг тарантаса — и на пол-аршина, не более, от его края — водная гладь, освещенная луною, дробится и дрожит мелкой, четкой рябью.
Так мы ехали, ехали… Но вот уж и конец подошел лугам, показались лесочки, распаханные
поля; деревушка
в стороне мигнула двумя-тремя огоньками, — до большой дороги оставалось всего верст пять. Я заснул.
Ветра нет, и нет ни солнца, ни света, ни тени, ни движенья, ни шума;
в мягком воздухе разлит осенний запах, подобный запаху вина; тонкий туман стоит вдали над желтыми
полями.
Но вот ветер слегка шевельнется — клочок бледно-голубого неба смутно выступит сквозь редеющий, словно задымившийся пар, золотисто-желтый луч ворвется вдруг, заструится длинным потоком, ударит по
полям, упрется
в рощу — и вот опять все заволоклось.
Но вот вы собрались
в отъезжее
поле,
в степь.