— Нет, батюшка, не был. Татьяна Васильевна покойница — царство ей небесное! — никому не позволяла жениться. Сохрани Бог! Бывало, говорит: «Ведь живу же я так, в девках, что за баловство! чего им надо?»
— И между тем, — продолжал он с жаром, — я бы не желал внушить вам дурное мнение о покойнице. Сохрани Бог! Это было существо благороднейшее, добрейшее, существо любящее и способное на всякие жертвы, хотя я должен, между нами, сознаться, что если бы я не имел несчастия ее лишиться, я бы, вероятно, не был в состоянии разговаривать сегодня с вами, ибо еще до сих пор цела балка в грунтовом моем сарае, на которой я неоднократно собирался повеситься!
— Иным грушам, — начал он опять после небольшого молчания, — нужно некоторое время полежать под землей в подвале, для того чтобы войти, как говорится, в настоящий свой вкус; моя покойница, видно, тоже принадлежала к подобным произведениям природы.
В золотой пыли солнечного луча проворно опускались и поднимались русые головы немногочисленных мужиков, усердно молившихся за покойницу; тонкой голубоватой струйкой бежал дым из отверстий кадила.
До сих пор я никому этой бумаги не показывал, кроме покойницы жены, которая считала всё это вздором, да ещё одного старого пьяного торгаша-португальца, который перевёл мне эту штуку и на другое утро обо всём позабыл.
Покойница лежала с бледным открытым лицом, голова её была обращена к востоку, а ноги – в сторону алтаря.
До сих пор я никому этой бумаги не показывал, кроме покойницы жены, которая считала всё это вздором, да ещё одного старого пьяного торгаша-португальца, который перевёл мне эту штуку и на другое утро обо всём позабыл.
Одна деталь сразу бросилась ему в глаза – татуировка на ноге покойницы, чуть выше щиколотки.