Неточные совпадения
К
чести его должно сказать, что он никогда
не хвастался своими победами.
Он был небольшого роста, сутуловат, с криво выдавшимися лопатками и втянутым животом, с большими плоскими ступнями, с бледно-синими ногтями на твердых,
не разгибавшихся пальцах жилистых красных рук; лицо имел морщинистое, впалые щеки и сжатые губы, которыми он беспрестанно двигал и жевал, что, при его обычной молчаливости, производило впечатление
почти зловещее; седые его волосы висели клочьями над невысоким лбом; как только что залитые угольки, глухо тлели его крошечные, неподвижные глазки; ступал он тяжело, на каждом шагу перекидывая свое неповоротливое тело.
Паншин громко и решительно взял первые аккорды сонаты (он играл вторую руку), но Лиза
не начинала своей партии. Он остановился и посмотрел на нее. Глаза Лизы, прямо на него устремленные, выражали неудовольствие; губы ее
не улыбались, все лицо было строго,
почти печально.
Более часу провел он у ней, простившись с хозяйкой дома; он
почти ничего
не сказал своей старинной доброй приятельнице, и она его
не расспрашивала…
Он тоже привык к ней, даже полюбил ее, хотя
почти никогда
не говорил с ней, хотя в самых его ласках к ней замечалось какое-то невольное пренебрежение.
О жене его
почти сказать нечего: звали ее Каллиопой Карловной; из левого ее глаза сочилась слезинка, в силу чего Каллиопа Карловна (притом же она была немецкого происхождения) сама считала себя за чувствительную женщину; она постоянно чего-то все боялась, словно
не доела, и носила узкие бархатные платья, ток и тусклые дутые браслеты.
Приехавшая в Лаврики в самый разгар лета, она нашла дом грязным и темным, прислугу смешною и устарелою, но
не почла за нужное даже намекнуть о том мужу.
Приложившись головой к подушке и скрестив на груди руки, Лаврецкий глядел на пробегавшие веером загоны полей, на медленно мелькавшие ракиты, на глупых ворон и грачей, с тупой подозрительностью взиравших боком на проезжавший экипаж, на длинные межи, заросшие чернобыльником, полынью и полевой рябиной; он глядел… и эта свежая, степная, тучная голь и глушь, эта зелень, эти длинные холмы, овраги с приземистыми дубовыми кустами, серые деревеньки, жидкие березы — вся эта, давно им
не виданная, русская картина навевала на его душу сладкие и в то же время
почти скорбные чувства, давила грудь его каким-то приятным давлением.
—
Не надобно, — возразил старик с
почти детской улыбкой.
— Сейчас, maman, — отвечала Лиза и пошла к ней, а Лаврецкий остался на своей раките. «Я говорю с ней, словно я
не отживший человек», — думал он. Уходя, Лиза повесила свою шляпу на ветку; с странным,
почти нежным чувством посмотрел Лаврецкий на эту шляпу, на ее длинные, немного помятые ленты. Лиза скоро к нему вернулась и опять стала на плот.
Марья Дмитриевна появилась в сопровождении Гедеоновского; потом пришла Марфа Тимофеевна с Лизой, за ними пришли остальные домочадцы; потом приехала и любительница музыки, Беленицына, маленькая, худенькая дама, с
почти ребяческим, усталым и красивым личиком, в шумящем черном платье, с пестрым веером и толстыми золотыми браслетами; приехал и муж ее, краснощекий, пухлый человек, с большими ногами и руками, с белыми ресницами и неподвижной улыбкой на толстых губах; в гостях жена никогда с ним
не говорила, а дома, в минуты нежности, называла его своим поросеночком...
Тот продолжал моргать глазами и утираться. Лиза пришла в гостиную и села в угол; Лаврецкий посмотрел на нее, она на него посмотрела — и обоим стало
почти жутко. Он прочел недоумение и какой-то тайный упрек на ее лице. Поговорить с нею, как бы ему хотелось, он
не мог; оставаться в одной комнате с нею, гостем в числе других гостей, — было тяжело: он решился уйти. Прощаясь с нею, он успел повторить, что придет завтра, и прибавил, что надеется на ее дружбу.
Марья Дмитриевна
не слишком ласково приняла Лаврецкого, когда он явился к ней на следующий день. «Вишь, повадился», — подумала она. Он ей сам по себе
не очень нравился, да и Паншин, под влиянием которого она находилась, весьма коварно и небрежно похвалил его накануне. Так как она
не считала его гостем и
не полагала нужным занимать родственника,
почти домашнего человека, то и получаса
не прошло, как он уже шел с Лизой в саду по аллее. Леночка и Шурочка бегали в нескольких шагах от них по цветнику.
— От нас, от нас, поверьте мне (он схватил ее за обе руки; Лиза побледнела и
почти с испугом, но внимательно глядела на него), лишь бы мы
не портили сами своей жизни. Для иных людей брак по любви может быть несчастьем; но
не для вас, с вашим спокойным нравом, с вашей ясной душой! Умоляю вас,
не выходите замуж без любви, по чувству долга, отреченья, что ли… Это то же безверие, тот же расчет, — и еще худший. Поверьте мне — я имею право это говорить: я дорого заплатил за это право. И если ваш бог…
Ему легко было заметить, что Марья Дмитриевна была против него восстановлена; но ему удалось несколько умилостивить ее, проиграв ей рублей пятнадцать в пикет, и он провел около получаса
почти наедине с Лизой, несмотря на то что мать ей еще накануне советовала
не быть слишком фамильярной с человеком «qui a un si grand ridicule».
Каждое утро отправлялся он на
почту, с волненьем распечатывал письма, журналы — и нигде
не находил ничего, что бы могло подтвердить или опровергнуть роковой слух.
Лаврецкий прижался в уголок; ощущения его были странны,
почти грустны; он сам
не мог хорошенько разобрать, что он чувствовал.
Лаврецкий подсел было к Лизе, но она держалась строго,
почти сурово, и ни разу
не взглянула на него.
Сперва Лемм
не отвечал на его объятие, даже отклонил его локтем; долго,
не шевелясь ни одним членом, глядел он все так же строго,
почти грубо, и только раза два промычал: «ага!» Наконец его преобразившееся лицо успокоилось, опустилось, и он, в ответ на горячие поздравления Лаврецкого, сперва улыбнулся немного, потом заплакал, слабо всхлипывая, как дитя.
Когда она была сыта,
не играла в карты и
не болтала, — лицо у ней тотчас принимало выражение
почти мертвенное: сидит, бывало, смотрит, дышит — и так и видно, что никакой мысли
не пробегает в голове.
Она задумывалась
не часто, но
почти всегда недаром; помолчав немного, она обыкновенно кончала тем, что обращалась к кому-нибудь старшему с вопросом, показывавшим, что голова ее работала над новым впечатлением.
Марья Дмитриевна очень встревожилась, когда ей доложили о приезде Варвары Павловны Лаврецкой; она даже
не знала, принять ли ее: она боялась оскорбить Федора Иваныча. Наконец любопытство превозмогло. «Что ж, — подумала она, — ведь она тоже родная, — и, усевшись в креслах, сказала лакею: — Проси!» Прошло несколько мгновений; дверь отворилась; Варвара Павловна быстро, чуть слышными шагами приблизилась к Марье Дмитриевне и,
не давая ей встать с кресел,
почти склонила перед ней колени.
Марья Дмитриевна совсем потерялась, увидев такую красивую, прелестно одетую женщину
почти у ног своих; она
не знала, как ей быть: и руку-то свою она у ней отнять хотела, и усадить-то ее она желала, и сказать ей что-нибудь ласковое; она кончила тем, что приподнялась и поцеловала Варвару Павловну в гладкий и пахучий лоб.
— Я
почти ничего
не пишу, — возразил Паншин, — я ведь это только так, между делом… А разве вы поете?
— Ах, как вам
не стыдно так говорить! Она пела и играла для того только, чтобы сделать мне угодное, потому что я настоятельно ее просила об этом,
почти приказывала ей. Я вижу, что ей тяжело, так тяжело; думаю, чем бы ее развлечь, — да и слышала-то я, что талант у ней такой прекрасный! Помилуйте, Федор Иваныч, она совсем уничтожена, спросите хоть Сергея Петровича; убитая женщина, tout-а-fait, [Окончательно (фр.).] что вы это?
— А потом, что это у вас за ангелочек эта Адочка, что за прелесть! Как она мила, какая умненькая; по-французски как говорит; и по-русски понимает — меня тетенькой назвала. И знаете ли, этак чтобы дичиться, как все
почти дети в ее годы дичатся, — совсем этого нет. На вас так похожа, Федор Иваныч, что ужас. Глаза, брови… ну вы, как есть — вы. Я маленьких таких детей
не очень люблю, признаться; но в вашу дочку просто влюбилась.
Он пришел рано:
почти никого еще
не было в церкви; дьячок на клиросе читал часы; изредка прерываемый кашлем, голос его мерно гудел, то упадая, то вздуваясь.
Дружный крик раздался ему в ответ — и
не потому, чтобы вся эта молодежь очень обрадовалась приезду отдаленного,
почти забытого родственника, а просто потому, что она готова была шуметь и радоваться при всяком удобном случае.
Он утих и — к чему таить правду? — постарел
не одним лицом и телом, постарел душою; сохранить до старости сердце молодым, как говорят иные, и трудно и
почти смешно; тот уже может быть доволен, кто
не утратил веры в добро, постоянство воли, охоты к деятельности.