Неточные совпадения
Я только что вырвался на волю и уехал за границу,
не для
того, чтобы «кончить мое воспитание», как говаривалось тогда, а просто мне захотелось посмотреть на мир божий.
— И мы
не ожидали, — перебил он меня, — что ж?
тем лучше. Позвольте рекомендоваться: меня зовут Гагиным, а вот это моя… — он запнулся на мгновенье, — моя сестра. А ваше имя позвольте узнать?
— Пора! — воскликнул я, — а
то, пожалуй, перевозчика
не сыщешь.
Гагин сообщил мне свои планы на будущее: владея порядочным состоянием и ни от кого
не завися, он хотел посвятить себя живописи и только сожалел о
том, что поздно хватился за ум и много времени потратил по-пустому; я также упомянул о моих предположениях, да, кстати, поверил ему тайну моей несчастной любви.
Гагин обратил мое внимание на некоторые счастливо освещенные места; в словах его слышался если
не живописец,
то уж наверное художник.
Гагин, уходя, просил ее позаботиться о
том, чтобы суп был
не слишком жидок.
Я лег на траву и достал книжку; но я и двух страниц
не прочел, а он только бумагу измарал; мы все больше рассуждали и, сколько я могу судить, довольно умно и тонко рассуждали о
том, как именно должно работать, чего следует избегать, чего придерживаться и какое собственно значение художника в наш век.
Гагин, наконец, решил, что он «сегодня
не в ударе», лег рядом со мною, и уж тут свободно потекли молодые наши речи,
то горячие,
то задумчивые,
то восторженные, но почти всегда неясные речи, в которых так охотно разливается русский человек.
Прошли целые две недели. Я каждый день посещал Гагиных. Ася словно избегала меня, но уже
не позволяла себе ни одной из
тех шалостей, которые так удивили меня в первые два дня нашего знакомства. Она казалась втайне огорченной или смущенной; она и смеялась меньше. Я с любопытством наблюдал за ней.
В одном только я более и более убеждался, а именно в
том, что она
не сестра Гагина.
Он обходился с нею
не по-братски: слишком ласково, слишком снисходительно и в
то же время несколько принужденно.
Я улыбался, потирал руки, удивлялся случаю, внезапно подтвердившему мои догадки (я ни на одно мгновенье
не усомнился в их справедливости), а между
тем на сердце у меня было очень горько.
Я
не отдавал себе отчета в
том, что во мне происходило; одно чувство было мне ясно: нежелание видеться с Гагиными.
Признаюсь, мне стало очень досадно на Асю; уж и без
того мне было
не по себе, а тут опять этот неестественный смех, эти странные ужимки.
Она до сих пор
не может забыть
ту минуту, когда ей в первый раз надели шелковое платье и поцеловали у ней ручку.
Он
не баловал ее,
то есть
не нянчился с нею; но он любил ее страстно и никогда ничего ей
не запрещал: он в душе считал себя перед ней виноватым.
Ася поняла необходимость нашей разлуки, но начала с
того, что заболела и чуть
не умерла.
До
того дня Ася ни разу
не говорила мне о своем отце. Меня это поразило.
— Сама
не знаю. Иногда мне хочется плакать, а я смеюсь. Вы
не должны судить меня… по
тому, что я делаю. Ах, кстати, что это за сказка о Лорелее? [Лорелея — имя девушки, героини немецкого фольклора. Лорелея зазывала своим пением рыбаков, и
те разбивались о скалы.] Ведь это еескала виднеется? Говорят, она прежде всех топила, а как полюбила, сама бросилась в воду. Мне нравится эта сказка. Фрау Луизе мне всякие сказки сказывает. У фрау Луизе есть черный кот с желтыми глазами…
Слезы закипали у меня на глазах, но
то не были слезы беспредметного восторга.
Отправляясь на следующий день к Гагиным, я
не спрашивал себя, влюблен ли я в Асю, но я много размышлял о ней, ее судьба меня занимала, я радовался неожиданному нашему сближению. Я чувствовал, что только с вчерашнего дня я узнал ее; до
тех пор она отворачивалась от меня. И вот, когда она раскрылась, наконец, передо мною, каким пленительным светом озарился ее образ, как он был нов для меня, какие тайные обаяния стыдливо в нем сквозили…
— Я сама
не знаю иногда, что у меня в голове, — продолжала Ася с
тем же задумчивым видом. — Я иногда самой себя боюсь, ей-богу. Ах, я хотела бы… Правда ли, что женщинам
не следует читать много?
— Я воображаю, что я скоро умру; мне иногда кажется, что все вокруг меня со мною прощается. Умереть лучше, чем жить так… Ах!
не глядите так на меня; я, право,
не притворяюсь. А
то я вас опять бояться буду.
— Ах,
не смейтесь, — проговорила она с живостью, — а
то я вам скажу сегодня
то, что вы мне сказали вчера: «Зачем вы смеетесь?» — и, помолчав немного, она прибавила: — Помните, вы вчера говорили о крыльях?.. Крылья у меня выросли — да лететь некуда.
Когда несколько минут спустя фрау Луизе вошла в комнату — я все еще стоял на самой середине ее, уж точно как громом пораженный. Я
не понимал, как могло это свидание так быстро, так глупо кончиться — кончиться, когда я и сотой доли
не сказал
того, что хотел, что должен был сказать, когда я еще сам
не знал, чем оно могло разрешиться…
Я ломал руки, я звал Асю посреди надвигавшейся ночной
тьмы, сперва вполголоса, потом все громче и громче; я повторял сто раз, что я ее люблю, я клялся никогда с ней
не расставаться; я бы дал все на свете, чтобы опять держать ее холодную руку, опять слышать ее тихий голос, опять видеть ее перед собою…
«Куда могла она пойти, что она с собою сделала?» — восклицал я в тоске бессильного отчаяния… Что-то белое мелькнуло вдруг на самом берегу реки. Я знал это место; там, над могилой человека, утонувшего лет семьдесят
тому назад, стоял до половины вросший в землю каменный крест с старинной надписью. Сердце во мне замерло… Я подбежал к кресту: белая фигура исчезла. Я крикнул: «Ася!» Дикий голос мой испугал меня самого — но никто
не отозвался…
Завтра я буду счастлив! У счастья нет завтрашнего дня; у него нет и вчерашнего; оно
не помнит прошедшего,
не думает о будущем; у него есть настоящее — и
то не день — а мгновенье.
Он начал с
того, что просил
не сердиться на него за внезапный отъезд; он был уверен, что, по зрелом соображении, я одобрю его решение.
В конце письма он изъявлял сожаление о
том, что наше знакомство так скоро прекратилось, желал мне счастья, дружески жал мне руку и умолял меня
не стараться их отыскивать.
Когда я встретился с ней в
той роковой комнате, во мне еще
не было ясного сознания моей любви; оно
не проснулось даже тогда, когда я сидел с ее братом в бессмысленном и тягостном молчании… оно вспыхнуло с неудержимой силой лишь несколько мгновений спустя, когда, испуганный возможностью несчастья, я стал искать и звать ее… но уж тогда было поздно.
Она
не могла вынести
того, что всякая другая снесла бы: я этого
не понял.
В
тот же день вернулся я с уложенным чемоданом в город Л. и поплыл в Кёльн. Помню, пароход уже отчаливал, и я мысленно прощался с этими улицами, со всеми этими местами, которые я уже никогда
не должен был позабыть, — я увидел Ганхен. Она сидела возле берега на скамье. Лицо ее было бледно, но
не грустно; молодой красивый парень стоял с ней рядом и, смеясь, рассказывал ей что-то; а на другой стороне Рейна маленькая моя мадонна все так же печально выглядывала из темной зелени старого ясеня.
И я
не увидел их более — я
не увидел Аси. Темные слухи доходили до меня о нем, но она навсегда для меня исчезла. Я даже
не знаю, жива ли она. Однажды, несколько лет спустя, я мельком увидал за границей, в вагоне железной дороги, женщину, лицо которой живо напомнило мне незабвенные черты… но я, вероятно, был обманут случайным сходством. Ася осталась в моей памяти
той самой девочкой, какою я знавал ее в лучшую пору моей жизни, какою я ее видел в последний раз, наклоненной на спинку низкого деревянного стула.
Разве
не может повториться
то, что было, думал я, и еще лучше, еще прекраснее?..
Я знавал других женщин, — но чувство, возбужденное во мне Асей,
то жгучее, нежное, глубокое чувство, уже
не повторилось.
Нет! ни одни глаза
не заменили мне
тех, когда-то с любовию устремленных на меня глаз, ни на чье сердце, припавшее к моей груди,
не отвечало мое сердце таким радостным и сладким замиранием!
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему
не снились никогда. // Меж
тем как мы, враги Гимена, // В домашней жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной жизни был рожден.
Я плачу… если вашей Тани // Вы
не забыли до сих пор, //
То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё
те же ль вы? другие ль девы, // Сменив,
не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый
не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать // И о былом воспоминать?
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле
не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много на Москве. // Но ярче всех подруг небесных // Луна в воздушной синеве. // Но
та, которую
не смею // Тревожить лирою моею, // Как величавая луна, // Средь жен и дев блестит одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается она! // Как негой грудь ее полна! // Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.