И вот я, двадцатилетний малый, очутился с тринадцатилетней девочкой
на руках! В первые дни после смерти отца, при одном звуке моего голоса, ее била лихорадка, ласки мои повергали ее в тоску, и только понемногу, исподволь, привыкла она ко мне. Правда, потом, когда она убедилась, что я точно признаю ее за сестру и полюбил ее, как сестру, она страстно ко мне привязалась: у ней ни одно чувство не бывает вполовину.
Неточные совпадения
Я быстро обернулся… Взор мой упал
на красивого молодого человека в фуражке и широкой куртке; он держал под
руку девушку невысокого роста, в соломенной шляпе, закрывавшей всю верхнюю часть ее лица.
Гагин обещал навестить меня
на следующий день; я пожал его
руку и протянул свою Асе; но она только посмотрела
на меня и покачала головой.
Я начал было ободрять его, но он махнул
рукой и, собравши картоны в охапку, бросил их
на диван.
Гагин ничего не отвечал ей; а она, с стаканом в
руке, пустилась карабкаться по развалинам, изредка останавливаясь, наклоняясь и с забавной важностью роняя несколько капель воды, ярко блестевших
на солнце. Ее движенья были очень милы, но мне по-прежнему было досадно
на нее, хотя я невольно любовался ее легкостью и ловкостью.
На одном опасном месте она нарочно вскрикнула и потом захохотала… Мне стало еще досаднее.
Опершись головой
на обе
руки и запустив пальцы глубоко в волосы, она пожирала глазами строки.
Я улыбался, потирал
руки, удивлялся случаю, внезапно подтвердившему мои догадки (я ни
на одно мгновенье не усомнился в их справедливости), а между тем
на сердце у меня было очень горько.
Я, в свою очередь, протянул ей
руку и
на этот раз крепко пожал ее холодные пальчики.
Она побежала к дому. Я побежал вслед за нею — и несколько мгновений спустя мы кружились в тесной комнате, под сладкие звуки Ланнера. Ася вальсировала прекрасно, с увлечением. Что-то мягкое, женское проступило вдруг сквозь ее девически-строгий облик. Долго потом
рука моя чувствовала прикосновение ее нежного стана, долго слышалось мне ее ускоренное, близкое дыханье, долго мерещились мне темные, неподвижные, почти закрытые глаза
на бледном, но оживленном лице, резво обвеянном кудрями.
Гагин взял записку, быстро пробежал ее и уронил
руки на колени. Выражение изумления
на его лице было очень забавно, но мне было не до смеху.
— Я твердо надеюсь
на вас, — сказал Гагин и стиснул мне
руку, — пощадите и ее и меня. А уезжаем мы все-таки завтра, — прибавил он, вставая, — потому что ведь вы
на Асе не женитесь.
Я посмотрел
на нее: она прижалась в уголок и подперла
рукою щеку; слезы капали одна за другой по ее пальцам.
Старуха повела меня опять вверх, по крутой лестнице, и остановилась
на площадке третьего этажа. При слабом свете, падавшем из крошечного окошка, я увидал морщинистое лицо вдовы бургомистра. Приторно-лукавая улыбка растягивала ее ввалившиеся губы, ежила тусклые глазки. Она указала мне
на маленькую дверь. Судорожным движением
руки отворил я ее и захлопнул за собою.
Она вдруг вся выпрямилась, хотела взглянуть
на меня — и не могла. Я схватил ее
руку, она была холодна и лежала как мертвая
на моей ладони.
Настало молчание. Я продолжал держать ее
руку и глядел
на нее. Она по-прежнему вся сжималась, дышала с трудом и тихонько покусывала нижнюю губу, чтобы не заплакать, чтобы удержать накипавшие слезы… Я глядел
на нее: было что-то трогательно-беспомощное в ее робкой неподвижности: точно она от усталости едва добралась до стула и так и упала
на него. Сердце во мне растаяло…
Она медленно подняла
на меня свои глаза… О, взгляд женщины, которая полюбила, — кто тебя опишет? Они молили, эти глаза, они доверялись, вопрошали, отдавались… Я не мог противиться их обаянию. Тонкий огонь пробежал по мне жгучими иглами; я нагнулся и приник к ее
руке…
Послышался трепетный звук, похожий
на прерывистый вздох, и я почувствовал
на моих волосах прикосновение слабой, как лист дрожавшей
руки.
Я забыл все, я потянул ее к себе — покорно повиновалась ее
рука, все ее тело повлеклось вслед за
рукою, шаль покатилась с плеч, и голова ее тихо легла
на мою грудь, легла под мои загоревшиеся губы…
Я ломал
руки, я звал Асю посреди надвигавшейся ночной тьмы, сперва вполголоса, потом все громче и громче; я повторял сто раз, что я ее люблю, я клялся никогда с ней не расставаться; я бы дал все
на свете, чтобы опять держать ее холодную
руку, опять слышать ее тихий голос, опять видеть ее перед собою…
Недобрый мой гений остановил признание
на устах моих при последнем свидании с Гагиным перед потемневшим окном, и последняя нить, за которую я еще мог ухватиться, — выскользнула из
рук моих.
Неточные совпадения
В сей утомительной прогулке // Проходит час-другой, и вот // У Харитонья в переулке // Возок пред домом у ворот // Остановился. К старой тетке, // Четвертый год больной в чахотке, // Они приехали теперь. // Им настежь отворяет дверь, // В очках, в изорванном кафтане, // С чулком в
руке, седой калмык. // Встречает их в гостиной крик // Княжны, простертой
на диване. // Старушки с плачем обнялись, // И восклицанья полились.
Смеркалось;
на столе, блистая, // Шипел вечерний самовар, // Китайский чайник нагревая; // Под ним клубился легкий пар. // Разлитый Ольгиной
рукою, // По чашкам темною струею // Уже душистый чай бежал, // И сливки мальчик подавал; // Татьяна пред окном стояла, //
На стекла хладные дыша, // Задумавшись, моя душа, // Прелестным пальчиком писала //
На отуманенном стекле // Заветный вензель О да Е.
Решась кокетку ненавидеть, // Кипящий Ленский не хотел // Пред поединком Ольгу видеть, //
На солнце,
на часы смотрел, // Махнул
рукою напоследок — // И очутился у соседок. // Он думал Оленьку смутить, // Своим приездом поразить; // Не тут-то было: как и прежде, //
На встречу бедного певца // Прыгнула Оленька с крыльца, // Подобна ветреной надежде, // Резва, беспечна, весела, // Ну точно та же, как была.
В тоске сердечных угрызений, //
Рукою стиснув пистолет, // Глядит
на Ленского Евгений. // «Ну, что ж? убит», — решил сосед. // Убит!.. Сим страшным восклицаньем // Сражен, Онегин с содроганьем // Отходит и людей зовет. // Зарецкий бережно кладет //
На сани труп оледенелый; // Домой везет он страшный клад. // Почуя мертвого, храпят // И бьются кони, пеной белой // Стальные мочат удила, // И полетели как стрела.
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их себе представить // С «Благонамеренным» в
руках! // Я шлюсь
на вас, мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, // Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его так мило искажали, // И в их устах язык чужой // Не обратился ли в родной?