Неточные совпадения
Итак, я отправился один. Первый визит был, по местности, к Валахиной, на Сивцевом Вражке. Я года три не видал Сонечки, и
любовь моя к ней, разумеется, давным-давно прошла, но в душе оставалось еще живое и трогательное воспоминание прошедшей детской
любви. Мне случалось в продолжение этих трех лет вспоминать об ней
с такой силой и ясностью, что я проливал слезы и чувствовал себя снова влюбленным, но это продолжалось только несколько минут и возвращалось снова не скоро.
Про мать он говорил
с некоторой холодной и торжественной похвалой, как будто
с целью предупредить всякое возражение по этому предмету; про тетку он отзывался
с восторгом, но и
с некоторой снисходительностью; про сестру он говорил очень мало и как будто бы стыдясь мне говорить о ней; но про рыженькую, которую по-настоящему звали
Любовью Сергеевной и которая была пожилая девушка, жившая по каким-то семейным отношениям в доме Нехлюдовых, он говорил мне
с одушевлением.
Третьего дня
Любовь Сергеевна желала, чтоб я съездил
с ней к Ивану Яковлевичу, — ты слышал, верно, про Ивана Яковлевича, который будто бы сумасшедший, а действительно — замечательный человек.
— Ну, и как же ты думаешь? то есть как, когда ты воображаешь, что выйдет… или вы
с нею говорите о том, что будет и чем кончится ваша
любовь или дружба? — спросил я, желая отвлечь его от неприятного воспоминания.
Но я почему-то не решился сказать ему прямо свои предположения о том, как будет хорошо, когда я, женившись на Сонечке, буду жить в деревне, как у меня будут маленькие дети, которые, ползая по полу, будут называть меня папой, и как я обрадуюсь, когда он
с своей женой,
Любовью Сергеевной, приедет ко мне в дорожном платье… а сказал вместо всего этого, указывая на заходящее солнце: «Дмитрий, посмотри, какая прелесть!»
Любовь Сергеевна весь этот вечер говорила такими большею частию не идущими ни к делу, ни друг к другу изречениями; но я так верил Дмитрию, и он так заботливо весь этот вечер смотрел то на меня, то на нее
с выражением, спрашивавшим: «Ну, что?» — что я, как это часто случается, хотя в душе был уже убежден, что в
Любовь Сергеевне ничего особенного нет, еще чрезвычайно далек был от того, чтобы высказать эту мысль даже самому себе.
— Но, впрочем, не говоря об вас, он на это мастер, — продолжала она, понизив голос (что мне было особенно приятно) и указывая глазами на
Любовь Сергеевну, — он открыл в бедной тетеньке (так называлась у них
Любовь Сергеевна), которую я двадцать лет знаю
с ее Сюзеткой, такие совершенства, каких я и не подозревала…
И запас этот у старых девушек такого рода бывает так неистощим, что, несмотря на то, что избранных много, еще остается много
любви, которую они изливают на всех окружающих, на всех добрых и злых людей, которые только сталкиваются
с ними в жизни.
Любовь Сергеевну он знал недавно, а
любовь тетки он испытывал
с тех пор, как родился.
Любовь Сергеевна восхищалась тоже, спрашивала, между прочим: «Чем эта береза держится? долго ли она простоит?» — и беспрестанно поглядывала на свою Сюзетку, которая, махая пушистым хвостом, взад и вперед бегала на своих кривых ножках по мостику
с таким хлопотливым выражением, как будто ей в первый раз в жизни довелось быть не в комнате.
Я бы сейчас заметил это, ничего бы не сказал, пришел бы к Дмитрию и сказал бы: „Напрасно, мой друг, мы стали бы скрываться друг от друга: ты знаешь, что
любовь к твоей сестре кончится только
с моей жизнию; но я все знаю, ты лишил меня лучшей надежды, ты сделал меня несчастным; но знаешь, как Николай Иртеньев отплачивает за несчастие всей своей жизни?
Дмитрий вернулся от
Любовь Сергеевны
с каплями на зубу, которые она дала ему, еще более страдающий и, вследствие этого, еще более мрачный. Постель мне была еще не постлана, и мальчик, слуга Дмитрия, пришел спросить его, где я буду спать.
Сколько я
с помощью романов придумал различных французских фраз для Колпикова, ежели бы я когда-нибудь
с ним встретился, и для нее, когда я ее, наконец, встречу и буду открываться ей в
любви!
Но луна все выше, выше, светлее и светлее стояла на небе, пышный блеск пруда, равномерно усиливающийся, как звук, становился яснее и яснее, тени становились чернее и чернее, свет прозрачнее и прозрачнее, и, вглядываясь и вслушиваясь во все это, что-то говорило мне, что и она,
с обнаженными руками и пылкими объятиями, еще далеко, далеко не все счастие, что и
любовь к ней далеко, далеко еще не все благо; и чем больше я смотрел на высокий, полный месяц, тем истинная красота и благо казались мне выше и выше, чище и чище, и ближе и ближе к Нему, к источнику всего прекрасного и благого, и слезы какой-то неудовлетворенной, но волнующей радости навертывались мне на глаза.
Мне же очень приятно было жертвовать своим чувством, может быть оттого, что не стоило большого труда, так как я
с этой барышней только раз вычурно поговорил о достоинстве ученой музыки, и
любовь моя, как я ни старался поддерживать ее, прошла на следующей неделе.
Мне случалось разговаривать
с ней прямо, но чаще я разговаривал
с нею, обращая при ней речь к
Любовь Сергеевне или к Дмитрию, и этот последний способ особенно мне нравился.
Но такая
любовь не мешала ей нисколько вместе
с желанием не расставаться
с обожаемым мужем — желать необыкновенного чепчика от мадам Аннет, шляпы
с необыкновенным голубым страусовым пером и синего, венецианского бархата, платья, которое бы искусно обнажало стройную белую грудь и руки, до сих пор еще никому не показанные, кроме мужа и горничных.
Одна плаксивая Любочка,
с ее гусиными ногами и нехитрыми разговорами, полюбила мачеху и весьма наивно и иногда неловко старалась сблизить ее со всем нашим семейством; зато и единственное лицо во всем мире, к которому, кроме ее страстной
любви к папа, Авдотья Васильевна имела хоть каплю привязанности, была Любочка.
Она любила своего мужа более всего на свете, и муж любил ее, особенно первое время и когда он видел, что она не ему одному нравилась. Единственная цель ее жизни была приобретение
любви своего мужа; но она делала, казалось, нарочно все, что только могло быть ему неприятно, и все
с целью доказать ему всю силу своей
любви и готовности самопожертвования.
Неточные совпадения
Тоска
любви Татьяну гонит, // И в сад идет она грустить, // И вдруг недвижны очи клонит, // И лень ей далее ступить. // Приподнялася грудь, ланиты // Мгновенным пламенем покрыты, // Дыханье замерло в устах, // И в слухе шум, и блеск в очах… // Настанет ночь; луна обходит // Дозором дальный свод небес, // И соловей во мгле древес // Напевы звучные заводит. // Татьяна в темноте не спит // И тихо
с няней говорит:
Как грустно мне твое явленье, // Весна, весна! пора
любви! // Какое томное волненье // В моей душе, в моей крови! //
С каким тяжелым умиленьем // Я наслаждаюсь дуновеньем // В лицо мне веющей весны // На лоне сельской тишины! // Или мне чуждо наслажденье, // И всё, что радует, живит, // Всё, что ликует и блестит, // Наводит скуку и томленье // На душу мертвую давно, // И всё ей кажется темно?
Не ты ль,
с отрадой и
любовью, // Слова надежды мне шепнул?
Чей взор, волнуя вдохновенье, // Умильной лаской наградил // Твое задумчивое пенье? // Кого твой стих боготворил?» // И, други, никого, ей-богу! //
Любви безумную тревогу // Я безотрадно испытал. // Блажен, кто
с нею сочетал // Горячку рифм: он тем удвоил // Поэзии священный бред, // Петрарке шествуя вослед, // А муки сердца успокоил, // Поймал и славу между тем; // Но я, любя, был глуп и нем.
Адриатические волны, // О Брента! нет, увижу вас // И, вдохновенья снова полный, // Услышу ваш волшебный глас! // Он свят для внуков Аполлона; // По гордой лире Альбиона // Он мне знаком, он мне родной. // Ночей Италии златой // Я негой наслажусь на воле //
С венецианкою младой, // То говорливой, то немой, // Плывя в таинственной гондоле; //
С ней обретут уста мои // Язык Петрарки и
любви.