Он, казалось, не думал о себе (что всегда мне особенно нравилось в людях), но видно было, что никогда ум его не
оставался без работы.
— Как что ж? Я тут спину и бока протер, ворочаясь от этих хлопот. Ведь один: и то надо, и другое, там счеты сводить, туда плати, здесь плати, а тут перевозка! Денег выходит ужас сколько, и сам не знаю куда! Того и гляди,
останешься без гроша…
«Женатый заботится о мирском, как угодить жене, неженатый заботится о Господнем, как угодить Господу», говорит апостол Павел, и Алексей Александрович, во всех делах руководившийся теперь Писанием, часто вспоминал этот текст. Ему казалось, что, с тех пор как он
остался без жены, он этими самыми проектами более служил Господу, чем прежде.
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь,
без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал
без объяснений; //
Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
— Я не могу здесь больше
оставаться: мне смерть глядеть на этот беспорядок и запустенье! Вы теперь можете с ним покончить и
без меня. Отберите у этого дурака поскорее сокровище. Он только бесчестит Божий дар!
Не признаёт сего современный суд и все обратит в упрек и поношенье непризнанному писателю;
без разделенья,
без ответа,
без участья, как бессемейный путник,
останется он один посреди дороги.
Собакевич, оставив
без всякого внимания все эти мелочи, пристроился к осетру, и, покамест те пили, разговаривали и ели, он в четверть часа с небольшим доехал его всего, так что когда полицеймейстер вспомнил было о нем и, сказавши: «А каково вам, господа, покажется вот это произведенье природы?» — подошел было к нему с вилкою вместе с другими, то увидел, что от произведенья природы
оставался всего один хвост; а Собакевич пришипился так, как будто и не он, и, подошедши к тарелке, которая была подальше прочих, тыкал вилкою в какую-то сушеную маленькую рыбку.
Мавра ушла, а Плюшкин, севши в кресла и взявши в руку перо, долго еще ворочал на все стороны четвертку, придумывая: нельзя ли отделить от нее еще осьмушку, но наконец убедился, что никак нельзя; всунул перо в чернильницу с какою-то заплесневшею жидкостью и множеством мух на дне и стал писать, выставляя буквы, похожие на музыкальные ноты, придерживая поминутно прыть руки, которая расскакивалась по всей бумаге, лепя скупо строка на строку и не
без сожаления подумывая о том, что все еще
останется много чистого пробела.