Неточные совпадения
Один раз идет поздно вечером царский сын мимо избушки, и слышно
ему — кто-то говорит: «Вот слава богу, наработался, наелся и спать лягу; чего мне еще нужно?» Царский сын обрадовался, велел снять
с этого человека рубашку, а
ему дать за это денег, сколько
он захочет, а рубашку отнести к царю.
Точно пушечное ядро, шлепнуло тело мальчика в море, и не успели волны закрыть
его, как уже 20 молодцов матросов спрыгнули
с корабля в море. Секунд через 40 —
они долги показались всем — вынырнуло тело мальчика.
Его схватили и вытащили на корабль. Через несколько минут у
него изо рта и из носа полилась вода, и
он стал дышать.
Старый дуб уронил
с себя желудь под куст орешника. Орешник сказал дубу: «Разве мало простора под твоими сучьями? Ты бы ронял свои желуди на чистое место. Здесь мне самому тесно для моих отростков, и я сам ие бросаю наземь своих орехов, а отдаю
их людям».
Двое спускали
его, а другие все смотрели в колодезь, что будет
с Иваном.
Он как мертвый висел на кушаке, голова
его тоже висела и билась о края колодца. Лицо было сине-багровое.
Его вынули, сняли
с веревки и положили на землю. Думали, что
он мертвый; но
он вдруг тяжело дохнул, стал перхать и ожил.
Но раз весной я пошел в сад и заметил, что почка на тутовнике стала распускаться, и на припоре солнечном уж был лист. Я вспомнил про семена червей и дома стал перебирать
их и рассыпал попросторнее. Большая часть семечек были уже не темно-серые, как прежде, а одни были светло-серые, а другие еще светлее,
с молочным отливом.
Пока я готовил бумагу, червячки почуяли на столе свой корм и поползли к
нему. Я отодвинул и стал манить червей на лист, и
они, как собаки за куском мяса, ползли за листом по сукну стола через карандаши, ножницы и бумагу. Тогда я нарезал бумаги, протыкал ее ножичком, на бумагу наложил листья и совсем
с листом наложил бумагу на червяков. Червяки пролезли в дырочки, все взобрались на лист и сейчас же принялись за еду.
На других червей, когда
они вывелись, я так же наложил бумагу
с листом, и все пролезли в дырочки и принялись есть. На каждом листе бумаги все червяки собирались вместе и
с краев объедали лист. Потом, когда съедали всё, то ползли по бумаге и искали нового корма. Тогда я накладывал на
них новые листы дырявой бумаги
с тутовым листом, и
они перелезали на новый корм.
Я знал, что из этих куколок
с белыми, восковыми мертвецами внутри должны выйти бабочки; но, глядя на
них, не мог этому верить. Однако все-таки я на 20-й день. стал смотреть, что будет
с теми, каких я оставил.
Пошли мы прочь от следа, влево. Прошли шагов пятьсот, глядим — след медвежий опять перед нами. Пошли мы опять по следу, и вывел нас этот след на дорогу. Остановились мы на дороге и стали рассматривать, в какую сторону пошел медведь. Кое-где по дороге видно было, как всю лапу
с пальцами отпечатал медведь, а кое-где — как в лаптях мужик ступал по дороге. Видно, что пошел
он к деревне.
Он задом
с дороги сошел».
Пошли мы в обход, по частому ельнику. Я уж уморился, да и труднее стало ехать. То на куст можжевеловый наедешь, зацепишь, то промеж ног елочка подвернется, то лыжа свернется без привычки, то на пень, то на колоду наедешь под снегом. Стал я уж уставать. Снял я шубу, и пот
с меня так и льет. А Демьян как на лодке плывет. Точно сами под
ним лыжи ходят. Ни зацепит нигде, ни свернется. И мою шубу еще себе за плечи перекинул и всё меня понукает.
Взяли мы прочь, прошли еще
с версту и нашли опять на старый след. Так что мы кругом обошли медведя, и
он в средине нашего обхода остался, Остановились мы. Я и шапку снял и расстегнулся весь: жарко мне, как в бане, весь, как мышь, мокрый. И Демьян раскраснелся, рукавом утирается. «Ну, — говорит, — барин, дело сделали, теперь отдохнуть надо».
Прошли мы так
с полверсты; смотрим — уж Демьян
с другой стороны к нам бежит на лыжах, машет рукой, чтоб к
нему шли.
Осмотрел я свои два ружья, взвел курки и стал раздумывать, где бы мне получше стать. Сзади меня в трех шагах большая сосна. «Дай стану у сосны и ружье другое к ней прислоню». Полез я к сосне, провалился выше колен, обтоптал у сосны площадку аршина в полтора и на ней устроился. Одно ружье взял в руки, а другое
с взведенными курками прислонил к сосне. Кинжал я вынул и вложил, чтобы знать, что в случае нужды
он легко вынимается.
Кричат мужики со всех сторон, но
с правой стороны, недалеко от товарища, слышу, непутем кричит какая-то баба: «Вот
он!
Смотрю: Демьян
с палочкой без лыж, по тропинке бежит к товарищу; присел подле
него и палкой указывает
ему на что-то, как будто целится.
И вижу я по глазам медведя, что
он не видит меня, а
с испугу катит благим матом, куда попало.
Хватился я за другое ружье; но только взялся рукой, уж
он налетел на меня, сбил
с ног в снег и перескочил через.
Он с налету не удержался, перескочил через меня, да повернулся передом назад и навалился на меня всею грудью.
Смотрю, нет
его: соскочил
он с меня и убежал.
Когда товарищ и Демьян увидали, что медведь сбил меня в снег и грызет,
они бросились ко мне. Товарищ хотел поскорее поспеть, да ошибся; вместо того, чтобы бежать по протоптанной дорожке,
он побежал целиком и упал. Пока
он выкарабкивался из снега, медведь все грыз меня. А Демьян, как был, без ружья,
с одной хворостиной, пустился по дорожке, сам кричит: «Барина заел! Барина заел!» Сам бежит и кричит на медведя: «Ах ты, баламутный! Что делает! Брось! Брось!»
Если в ведро
с водой набросать камней, пробок, соломы, дерева сухого и сырого, насыпать песку, глины, соли, налить туда же масла, водки, и все это взболтать и смешать и потом посмотреть, что будет делаться, то увидишь, что камни, глина, песок пойдут на дно, сухое дерево, солома, пробки, масло всплывут кверху, соль и водка распустятся, так что
их не будет видно.
Каждый человек, каждое животное когда дышит, то выбирает из воздуха кислород и в самом себе смешивает
его с веществами своего тела, а выпускает уже другим газом.
Я совсем забыл о черемухе и только думал о том, как бы скорее свалить ее. Когда я запыхался, я положил топор, уперся
с мужиком в дерево и попытался свалить
его.
Не добро чует мое сердце; а нельзя мне ни унести яиц, ни улететь
с гнезда, чтобы не остудить
их».
Они сделали шар из полотна
с бумагой, напустили в
него горячего воздуха; шар полетел.
Для того, чтобы летать на шару, подвязывают под
него лодочку, и в эту лодочку садятся по двое, по трое и даже по восьми человек и берут
с собою питье и еду.
Я взмахнул
им шляпой и не успел опять надеть ее, как уж я был так высоко, что
с трудом мог разобрать людей.
Я вспомнил, что взял голубка затем, чтобы спустить
его с записочкой вниз.
На другой вечер козел вперед коровы вернулся
с поля, расставил ноги и стал перед старухой. Старуха замахнулась на
него полотенцем, но козел стоял, не шевелился.
Он помнил, что старуха обещала хлеба корове, чтобы стояла смирно. Старуха видит, что козел не пронимается, взяла палку и прибила
его.
Ворон свил себе гнездо на острове, и когда воронята вывелись,
он стал
их переносить
с острова на землю.
Когда старый ворон вылетел на средину моря,
он уморился, стал реже махать крыльями и подумал: теперь я силен, а
он слаб, я перенесу
его через море; а когда
он станет велик и силен, а я стану слаб от старости, вспомнит ли
он мои труды и будет ли переносить меня
с места на место?
Опять
он уморился на средине моря и спросил сына, будет ли
он его в старости переносить
с места на место.
Когда
он вылетел на средину моря и уморился,
он спросил: «Будешь ли ты в моей старости кормить меня и переносить
с места на место?» Вороненок сказал: «Нет, не буду».
Заморозь чугун
с водой —
он окаменеет. Поставь замороженный чугун в огонь: станет лед трескаться, таять, пошевеливаться; станет вода качаться, бульки пускать; потом, как станет кипеть, загудит, завертится. То же делается и на свете от тепла. Нет тепла — все мертво; есть тепло — все движется и живет. Мало тепла — мало движенья; больше тепла — больше движенья; много тепла — много движенья; очень много тепла — и очень много движенья.
Он натирал крепко стекло шелком
с мазью и потом к стеклу подводил медную шишечку, укрепленную в стекле, и из стекла перескакивала искра в медную шишечку.
Он много делал разных опытов
с электричеством, и все это показывал ученикам.
Он попробовал трогать лягушку не так, как Гальвани, не медным крючком
с железною проволокой, а либо медною проволокой
с медным крючком, либо железной
с железным крючком, — и лягушки не шевелились.
Лягушки шевелились только тогда, когда Вольта трогал
их железною проволокой, связанною
с медной.
Когда придумано было это электричество, стали
его прилагать к делу: придумали золотить и серебрить электричеством, придумали свет электрический и придумали электричеством на дальнем расстоянии
с места на место передавать знаки.
Пришло раз
ему письмо из дома. Пишет
ему старуха мать: «Стара я уж стала, и хочется перед смертью повидать любимого сынка. Приезжай со мной проститься, похорони, а там и
с богом, поезжай опять на службу. А я тебе и невесту приискала: и умная, и хорошая, и именье есть. Полюбится тебе, может, и женишься и совсем останешься».
Пошел
он к полковнику, выправил отпуск, простился
с товарищами, поставил своим солдатам четыре ведра водки на прощанье и собрался ехать.
Остановился, раздумывает. И подъезжает к
нему на лошади другой офицер, Костылин,
с ружьем, и говорит...
Жилин видит — дело плохо. Ружье уехало,
с одной шашкой ничего не сделаешь. Пустил
он лошадь назад к солдатам — думал уйти. Видит,
ему наперерез катят шестеро. Под
ним лошадь добрая, а под теми еще добрее, да и наперерез скачут. Стал
он окорачивать, хотел назад поворотить, да уж разнеслась лошадь, не удержит, прямо на
них летит. Видит — близится к
нему с красной бородой татарин на сером коне. Визжит, зубы оскалил, ружье наготове.
Рванулся
он, скинул
с себя татар, — да еще соскакали
с коней трое на
него, начали бить прикладами по голове.
Схватили
его татары, сняли
с седел подпруги запасные, закрутили
ему руки за спину, завязали татарским узлом, поволокли к седлу.
Сняли татары седло, сбрую. Сел татарин
с красной бородой на лошадь, а другие подсадили Жилина к
нему на седло; а чтобы не упал, притянули
его ремнем за пояс к татарину и повезли в горы.
Ехали
они долго
с горы на гору, переехали вброд реку, выехали на дорогу и поехали лощиной.
Приехали в аул [Аул — татарская деревня. (Примеч. Л. Н. Толстого.)]. Послезли
с лошадей татары, собрались ребята татарские, окружили Жилина, пищат, радуются, стали каменьями пулять в
него.
Неточные совпадения
Бывало, льстивый голос света // В
нем злую храбрость выхвалял: //
Он, правда, в туз из пистолета // В пяти саженях попадал, // И то сказать, что и в сраженье // Раз в настоящем упоенье //
Он отличился, смело в грязь //
С коня калмыцкого свалясь, // Как зюзя пьяный, и французам // Достался в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери // В долг осушать бутылки три.
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво,
с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин
с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что
он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине
с своей душой // Был недоволен сам собой.
С семьей Панфила Харликова // Приехал и мосье Трике, // Остряк, недавно из Тамбова, // В очках и в рыжем парике. // Как истинный француз, в кармане // Трике привез куплет Татьяне // На голос, знаемый детьми: // Réveillez-vous, belle endormie. // Меж ветхих песен альманаха // Был напечатан сей куплет; // Трике, догадливый поэт, //
Его на свет явил из праха, // И смело вместо belle Nina // Поставил belle Tatiana.
Он в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок
с ключницей бранился, // В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В другом наливок целый строй, // Кувшины
с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, // В иные книги не глядел.
Вот, окружен своей дубравой, // Петровский замок. Мрачно
он // Недавнею гордится славой. // Напрасно ждал Наполеон, // Последним счастьем упоенный, // Москвы коленопреклоненной //
С ключами старого Кремля; // Нет, не пошла Москва моя // К
нему с повинной головою. // Не праздник, не приемный дар, // Она готовила пожар // Нетерпеливому герою. // Отселе, в думу погружен, // Глядел на грозный пламень
он.