Но раз весной я пошел в сад и заметил, что почка на тутовнике стала распускаться, и на припоре солнечном уж
был лист. Я вспомнил про семена червей и дома стал перебирать их и рассыпал попросторнее. Большая часть семечек были уже не темно-серые, как прежде, а одни были светло-серые, а другие еще светлее, с молочным отливом.
Неточные совпадения
Червячки
были черные, мохнатые и такие маленькие, что трудно
было их рассмотреть. Я поглядел в увеличительное стекло на них и увидал, что они в яичке лежат свернутые колечком, и как выходят, так выпрямляются. Я пошел в сад за тутовыми
листьями, набрал пригоршни три, положил к себе на стол и принялся готовить для червей место, так, как меня учили.
На других червей, когда они вывелись, я так же наложил бумагу с
листом, и все пролезли в дырочки и принялись
есть. На каждом
листе бумаги все червяки собирались вместе и с краев объедали
лист. Потом, когда съедали всё, то ползли по бумаге и искали нового корма. Тогда я накладывал на них новые
листы дырявой бумаги с тутовым
листом, и они перелезали на новый корм.
Они лежали у меня на полке, и когда
листа не
было, они ползали по полке, приползали к самому краю, но никогда не спадали вниз, даром что они слепые. Как только червяк подойдет к обрыву, он, прежде чем спускаться, изо рта выпустит паутину и на ней приклеится к краю, спустится, повисит, поосмотрится, и если хочет спуститься — спустится, а если хочет вернуться назад, то втянется назад по своей паутинке.
Целые сутки червяки только и делали, что
ели. И
листу всё им надо
было подавать больше и больше. Когда им принесешь свежий
лист и они переберутся на него, то делается шум, точно дождь по
листьям; это они начинают
есть свежий
лист.
Перелинявши, червяки сильнее стали
есть, и
листу пошло еще больше. Через 4 дня они опять заснули и опять стали вылезать из шкур.
Листу пошло еще больше, и они
были уже ростом в осьмушку вершка. Потом через шесть дней опять заснули и вышли опять в новых шкурах из старых, и стали уже очень велики и толсты, и мы едва
поспевали готовить им
лист.
На 9-й день старшие червяки совсем перестали
есть и поползли вверх по полкам и по столбам. Я собрал их и положил им свежего
листа, но они отворачивали головы от
листа и ползли прочь. Я вспомнил тогда, что червяки, когда готовятся завиваться в куклы, то перестают совсем
есть и ползут вверх.
Я думал, что отростки вытягивают сок из старого тополя, а вышло наоборот. Когда я рубил их, старый тополь уже умирал. Когда распустились
листья, я увидал (он расходился на два сука), что один сук
был голый; и в то же лето он засох. Он давно уже умирал и знал это и передал свою жизнь в отростки.
Только хрустни в лесу ветка, зашурши
листья, так весь и затрясешься от страха, забьется сердце, точно выскочить хочет, и летишь что
есть духу.
— Я не понимаю ваших мудреных лошадиных слов, да, признаться, и не гонюсь за ними, — сказала улитка. — Мне был бы лопух, а его довольно: вот уже я четыре дня ползу, а он все еще не кончается. А за этим лопухом есть еще лопух, а в том лопухе, наверно, сидит еще улитка. Вот вам и все. И прыгать никуда не нужно — все это выдумки и пустяки; сиди себе да
ешь лист, на котором сидишь. Если бы не лень ползти, давно бы ушла от вас с вашими разговорами; от них голова болит и больше ничего.
Неточные совпадения
Но та, сестры не замечая, // В постеле с книгою лежит, // За
листом лист перебирая, // И ничего не говорит. // Хоть не являла книга эта // Ни сладких вымыслов поэта, // Ни мудрых истин, ни картин, // Но ни Виргилий, ни Расин, // Ни Скотт, ни Байрон, ни Сенека, // Ни даже Дамских Мод Журнал // Так никого не занимал: // То
был, друзья, Мартын Задека, // Глава халдейских мудрецов, // Гадатель, толкователь снов.
Или, не радуясь возврату // Погибших осенью
листов, // Мы помним горькую утрату, // Внимая новый шум лесов; // Или с природой оживленной // Сближаем думою смущенной // Мы увяданье наших лет, // Которым возрожденья нет? //
Быть может, в мысли нам приходит // Средь поэтического сна // Иная, старая весна // И в трепет сердце нам приводит // Мечтой о дальней стороне, // О чудной ночи, о луне…
Кому не скучно лицемерить, // Различно повторять одно, // Стараться важно в том уверить, // В чем все уверены давно, // Всё те же слышать возраженья, // Уничтожать предрассужденья, // Которых не
было и нет // У девочки в тринадцать лет! // Кого не утомят угрозы, // Моленья, клятвы, мнимый страх, // Записки на шести
листах, // Обманы, сплетни, кольцы, слезы, // Надзоры теток, матерей, // И дружба тяжкая мужей!
Мечтам и годам нет возврата; // Не обновлю души моей… // Я вас люблю любовью брата // И, может
быть, еще нежней. // Послушайте ж меня без гнева: // Сменит не раз младая дева // Мечтами легкие мечты; // Так деревцо свои
листы // Меняет с каждою весною. // Так, видно, небом суждено. // Полюбите вы снова: но… // Учитесь властвовать собою: // Не всякий вас, как я, поймет; // К беде неопытность ведет».
Но грустно думать, что напрасно //
Была нам молодость дана, // Что изменяли ей всечасно, // Что обманула нас она; // Что наши лучшие желанья, // Что наши свежие мечтанья // Истлели быстрой чередой, // Как
листья осенью гнилой. // Несносно видеть пред собою // Одних обедов длинный ряд, // Глядеть на жизнь как на обряд // И вслед за чинною толпою // Идти, не разделяя с ней // Ни общих мнений, ни страстей.