Неточные совпадения
Бывают места под землей, где этот воздух собирается, и если попадешь
в такое место, то сейчас умираешь. Для этого
в рудниках делают лампы, и прежде чем человеку идти
в такое место, спускают туда лампу. Если лампа тухнет, то и человеку нельзя идти; тогда пускают туда чистого воздуха до тех пор, пока может огонь
гореть.
Я так крепко спал, что и забыл, где я заснул. Оглянулся я — что за чудо! Где я? Палаты какие-то белые надо мной, и столбы белые, и на всем блестки блестят. Глянул вверх — разводы белые, а промеж разводов свод какой-то вороненый, и огни разноцветные
горят. Огляделся я, вспомнил, что мы
в лесу и что это деревья
в снегу и
в инее мне за палаты показались, а огни — это звезды на небе промеж сучьев дрожат.
Для дыхания нужнее всех частей воздуха одна, называемая кислородом. Если собрать этот газ отдельно и всунуть
в него курилку, то она сейчас загорится огнем. Стало быть, от него дерево и всякая другая вещь
горит сильнее. А если кислорода нет
в воздухе и всунуть
в такой воздух курилку, она погаснет.
Другая часть воздуха — азот.
В нем дышать нельзя, и вещи не могут
гореть.
Станет снег осаживаться, станет отдувать лед на реках, польется вода с
гор, поднимутся пары из воды
в облака, пойдет дождь. Кто это все сделает? Солнце. Оттают семечки, выпустят ростки, зацепятся ростки за землю; из старых кореньев пойдут побеги, начнут расти деревья и травы. Кто это сделал? Солнце.
Мужик уронил топор
в реку; с
горя сел на берег и стал плакать.
Только кончилась степь, пошла дорога промеж двух
гор в ущелье, Жилин и говорит...
И пустил лошадь налево, на
гору. Лошадь под Жилиным была охотницкая (он за нее сто рублей заплатил
в табуне жеребенком и сам выездил); как на крыльях взнесла его на кручь. Только выскакал, глядь — а перед самым им, на десятину места, стоят татары верхами, — человек тридцать. Он увидал, стал назад поворачивать; и татары его увидали, пустились к нему, сами на скаку выхватывают ружья из чехлов. Припустил Жилин под кручь во все лошадиные ноги, кричит Костылину...
Видит — из-под
горы идет татарка молоденькая,
в рубахе цветной, распояской,
в штанах и сапогах, голова кафтанок покрыта, а на голове большой кувшин жестяной с водой.
Жил он не
в ауле, а приходил из-под
горы.
Пошел раз Жилин под
гору — посмотреть, где живет старик. Сошел по дорожке, видит садик, ограда каменная; из-за ограды — черешни, шепталы и избушка с плоской крышкой. Подошел он ближе; видит — ульи стоят, плетенные из соломы, и пчелы летают, гудят. И старик стоит на коленочках, что-то хлопочет у улья. Поднялся Жилин повыше, посмотреть, и загремел колодкой. Старик оглянулся — как визгнет; выхватил из-за пояса пистолет,
в Жилина выпалил. Чуть успел он за камень притулиться.
На полдни, за
горой, лощина, табун ходит, и аул другой
в низочке виден.
На восход и на закат — всё такие же
горы; кое-где аулы дымятся
в ущельях.
Стало солнышко закатываться. Стали снеговые
горы из белых — алые;
в черных
горах потемнело; из лощин пар поднялся, и самая та долина, где крепость наша должна быть, как
в огне загорелась от заката. Стал Жилин вглядываться, — маячит что-то
в долине, точно дым из труб. И так и думается ему, что это самое — крепость русская.
Посидели они за углом. Затихло все; только слышно, овца перхает
в закуте да низом вода по камушкам шумит. Темно; звезды высоко стоят на небе; над
горой молодой месяц закраснелся, кверху рожками заходит.
В лощинах туман, как молоко, белеется.
Поднялись на
гору. Так и есть — лес. Вошли
в лес, — по колючкам изодрали все платье последнее. Напались на дорожку
в лесу. Идут.
Села на коленочки, начала выворачивать. Да ручонки тонкие, как прутики, — ничего силы нет. Бросила камень, заплакала. Принялся опять Жилин за замок, а Дина села подле него на корточках, за плечо его держит. Оглянулся Жилин, видит — налево за
горой зарево красное загорелось, месяц встает. «Ну, — думает, — до месяца надо лощину пройти, до лесу добраться». Поднялся, бросил камень. Хоть
в колодке, — да надо идти.
Как заплачет Дина, закрылась руками, побежала на
гору, как козочка прыгает. Только
в темноте слышно — монисты
в косе по спине побрякивают.
Уж стал месяц бледнеть, роса пала, близко к свету, а Жилин до края леса не дошел. «Ну, — думает, — еще тридцать шагов пройду, сверну
в лес и сяду». Прошел тридцать шагов, видит — лес кончается. Вышел на край — совсем светло, как на ладонке перед ним степь и крепость, и налево, близехонько под
горой, огни
горят, тухнут, дым стелется и люди у костров.
Обрадовался Жилин, собрался с последними силами, пошел под
гору. А сам думает: «избави бог, тут,
в чистом поле, увидит конный татарин; хоть близко, а не уйдешь».
Но изменяет пеной шумной // Оно желудку моему, // И я Бордо благоразумный // Уж нынче предпочел ему. // К Au я больше не способен; // Au любовнице подобен // Блестящей, ветреной, живой, // И своенравной, и пустой… // Но ты, Бордо, подобен другу, // Который,
в горе и в беде, // Товарищ завсегда, везде, // Готов нам оказать услугу // Иль тихий разделить досуг. // Да здравствует Бордо, наш друг!
Неточные совпадения
Привычка усладила
горе, // Не отразимое ничем; // Открытие большое вскоре // Ее утешило совсем: // Она меж делом и досугом // Открыла тайну, как супругом // Самодержавно управлять, // И всё тогда пошло на стать. // Она езжала по работам, // Солила на зиму грибы, // Вела расходы, брила лбы, // Ходила
в баню по субботам, // Служанок била осердясь — // Всё это мужа не спросясь.
И вот ввели
в семью чужую… // Да ты не слушаешь меня…» — // «Ах, няня, няня, я тоскую, // Мне тошно, милая моя: // Я плакать, я рыдать готова!..» — // «Дитя мое, ты нездорова; // Господь помилуй и спаси! // Чего ты хочешь, попроси… // Дай окроплю святой водою, // Ты вся
горишь…» — «Я не больна: // Я… знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь с тобою!» — // И няня девушку с мольбой // Крестила дряхлою рукой.
А что ж Онегин? Кстати, братья! // Терпенья вашего прошу: // Его вседневные занятья // Я вам подробно опишу. // Онегин жил анахоретом; //
В седьмом часу вставал он летом // И отправлялся налегке // К бегущей под
горой реке; // Певцу Гюльнары подражая, // Сей Геллеспонт переплывал, // Потом свой кофе выпивал, // Плохой журнал перебирая, // И одевался…
В тот год осенняя погода // Стояла долго на дворе, // Зимы ждала, ждала природа. // Снег выпал только
в январе // На третье
в ночь. Проснувшись рано, //
В окно увидела Татьяна // Поутру побелевший двор, // Куртины, кровли и забор, // На стеклах легкие узоры, // Деревья
в зимнем серебре, // Сорок веселых на дворе // И мягко устланные
горы // Зимы блистательным ковром. // Всё ярко, всё бело кругом.
Но вот уж близко. Перед ними // Уж белокаменной Москвы, // Как жар, крестами золотыми //
Горят старинные главы. // Ах, братцы! как я был доволен, // Когда церквей и колоколен, // Садов, чертогов полукруг // Открылся предо мною вдруг! // Как часто
в горестной разлуке, //
В моей блуждающей судьбе, // Москва, я думал о тебе! // Москва… как много
в этом звуке // Для сердца русского слилось! // Как много
в нем отозвалось!