Неточные совпадения
После обеда гимназист вернулся
в свою комнату, вынул из кармана купон и мелочь и бросил на стол, а потом снял мундир, надел куртку. Сначала гимназист взялся за истрепанную латинскую грамматику, потом запер дверь на крючок, смел рукой со стола
в ящик деньги, достал из ящика гильзы, насыпал
одну, заткнул ватой и стал курить.
— Не хочу с тобой говорить, — сказала жена и ушла
в свою комнату и стала вспоминать, как
в ее семье не хотели выдавать ее замуж, считая мужа ее гораздо ниже по положению, и как она
одна настояла на этом браке; вспомнила про своего умершего ребенка, равнодушие мужа к этой потере и возненавидела мужа так, что подумала о том, как бы хорошо было, если бы он умер.
Законоучитель Введенский был вдовец, академик и человек очень самолюбивый. Еще
в прошлом году он встретился
в одном обществе с отцом Смоковникова и, столкнувшись о ним
в разговоре о вере,
в котором Смоковников разбил его по всем пунктам и поднял на смех, решил обратить особенное внимание на сына и, найдя
в нем такое же равнодушие к Закону Божию, как и
в неверующем отце, стал преследовать его и даже провалил его на экзамене.
Эти мысли, вызванные
в нем столкновением с Смоковниковым, вместе с неприятностями по гимназии, происшедшими от этого столкновения, — именно, выговор, замечание, полученное от начальства, — заставили его принять давно уже, со смерти жены, манившее его к себе решение: принять монашество и избрать ту самую карьеру, по которой пошли некоторые из его товарищей по академии, из которых
один был уже архиереем, а другой архимандритом на вакансии епископа.
День он шел, а на ночь десятский отводил его на очередную квартиру. Хлеб ему везде давали, а иногда и сажали за стол ужинать.
В одной деревне Орловской губернии, где он ночевал, ему сказали, что купец, снявший у помещика сад, ищет молодцов караульных. Василью надоело нищенствовать, а домой итти не хотелось, и он пошел к купцу-садовнику и нанялся караульщиком за пять рублей
в месяц.
Рубаха на Василье была
одна розовая ситцевая, и та
в дырах, на ногах ничего не было, но тело было сильное, здоровое, и, когда котелок с кашей снимали с огня, Василий съедал за троих, так что старик-караульщик только дивился на него. По ночам Василий не спал и либо свистал, либо покрикивал и, как кошка, далеко
в темноте видел. Paз забрались с деревни большие ребята трясти яблоки. Василий подкрался и набросился на них; хотели они отбиться, да он расшвырял их всех, а
одного привел
в шалаш и сдал хозяину.
Видел он, как барышни с студентами сидели на окнах и ласкались и потом
одни шли гулять
в темные липовые аллеи, куда только полосами и пятнами проходил лунный свет.
В деревне и
в округе все знали, что ни
одна кража лошадей не обходилась без него, но доказать на него боялись, и, когда и бывало на него подозрение, он выходил чист и прав.
Степана приговорили легко, к
одному году тюрьмы. Одежу мужицкую с него сняли, положили под номером
в цехгауз, а на него надели арестантский халат и коты.
Один ссылался
в каторгу за то, что обличал начальство
в воровстве, другой — за то, что ударил начальника, когда стал занапрасно описывать крестьянское имущество, третий — за то, что подделал ассигнации.
Степан вошел
в горницу. Матрена вскочила и
в одной рубахе стояла у кровати. Степан тем же топором убил и ее.
Замужняя дочь тоже пила и вела дурную жизнь, старшая же, вдова Мария Семеновна, сморщенная, худая, пятидесятилетняя женщина,
одна только содержала всех: у ней была пенсия
в 250 рублей.
Работала же
в доме только
одна Мария Семеновна.
Хромой портной был человек умный и наблюдательный, по своей должности много видавший разных людей и, вследствие своей хромоты, всегда сидевший и потому расположенный думать. Прожив у Марии Семеновны неделю, не мог надивиться на ее жизнь.
Один раз она пришла к нему
в кухню, где он шил, застирать полотенцы и разговорилась с ним об его житье, как брат его обижал, и как он отделился от него.
Одного крестьянина он за покражу леса засудил
в острог, другого собственноручно избил за то, что тот не свернул с дороги и не снял шапку.
Толпа надвинулась. Петр Николаич хотел уйти, но его не пускали. Он стал пробиваться. Ружье выстрелило и убило
одного из крестьян. Сделалась крутая свалка. Петра Николаича смяли. И через пять минут изуродованное тело его стащили
в овраг.
В селе, из которого был портной, пять богатых крестьян снимали у помещика за 1100 рублей 105 десятин пахотной, черной, как деготь, жирной земли и раздавали ее мужичкам же, кому по 18, кому по 15 рублей. Ни
одна земля не шла ниже двенадцати. Так что барыш был хороший. Сами покупщики брали себе по пяти десятин, и земля эта приходилась им даром. Умер у этих мужиков товарищ, и предложили они хромому портному итти к ним
в товарищи.
Прочел пять глав Матвея, стали толковать. Все слушали, но принял только
один Иван Чуев. И так принял, что стал во всем жить по-божьему. И
в семье его так жить стали. От земли лишней отказался, только свою долю взял.
Степан рассказывал про все свои убийства, нахмурив брови и устремив глаза
в одну точку, самым простым, деловитым тоном, стараясь вспомнить все подробности: «Вышел он, — рассказывал Степан про первое убийство, — босой, стал
в дверях, я его, значит, долбанул раз, он и захрипел, я тогда сейчас взялся за бабу» и т. д.
В один из длинных осенних вечеров, когда
в трубах свистел и гудел ветер, он, набегавшись по камере, сел на койку и почувствовал, что бороться больше нельзя, что черные одолели, и он покорился им.
В общей камере он жил среди двадцати человек, как будто был
один, никого не видел, ни с кем не говорил и всё так же мучался. Особенно тяжело ему было, когда все спали, а он не спал и попрежнему видел ее, слышал ее голос, потом опять являлись черные с своими страшными глазами и дразнили его.
В одной камере с Степаном сидел Василий, опять попавшийся
в воровстве и приговоренный к ссылке, и Чуев, тоже приговоренный на поселение. Василий всё время или пел песни своим прекрасным голосом или рассказывал товарищам свои похождения.
Тогда праведники скажут ему
в ответ: «Господи! когда мы видели тебя алчущим и накормили, или жаждущим и напоили? когда мы видели тебя странником и приняли, или нагим и одели? когда мы видели тебя больным или
в темнице и пришли к тебе?» И царь скажет им
в ответ: «Истинно говорю вам: так как вы сделали это
одному из сих братьев моих меньших, то сделали мне».
Тогда и они скажут ему
в ответ: «Господи! когда мы видели тебя алчущим, или жаждущим, или странником, или нагим, или больным, или
в темнице, и не послужили тебе?» Тогда скажет им
в ответ: «Истинно говорю вам: так как вы не сделали этого
одному из сих меньших, то не сделали мне».
Он не видел тут никакого противоречия, а напротив,
одно подтверждало другое: что милостивые пойдут
в рай, а немилостивые —
в ад, значило то, что всем надо быть милостивыми, а что разбойника Христос простил, значит, что и Христос был милостив.
Теперь уже не Чуев, а Степан часто
в камере читал Евангелие, и
одни арестанты пели похабные песни, другие слушали его чтение и его разговоры о прочитанном.
В это время поднялся с нар
один арестант и стал прислушиваться. Степан и Василий разошлись.
В этот день
в мертвецкой лежал на столе
один мертвый.
Один был уже старый с длинной белокурой бородой
в завитках, с спокойным и строгим, красивым лицом, другой был цыганского склада, не старый человек с блестящими черными глазами и курчавыми, взъерошенными волосами.
— Удивительная история. Палача не могли найти.
Один был
в Москве, и тот, рассказывал мне сын, начитался Евангелия и говорит: не могу убивать. Сам за убийство приговорен к каторжным работам, а теперь вдруг — не может по закону убивать. Ему говорили, что плетьми сечь будут. Секите, говорит, а я не могу.
Она любила его, и при свете своей любви ей открывалось божественное его души, общее всем людям, но она видела
в этом общем всем людям начале жизни его ему
одному свойственную доброту, нежность, высоту.
Старуха хотела одеть тело своего старика
в белую рубаху, белые онучи и новые бахилки, но ей не позволили, и обоих закопали
в одной яме за оградой кладбища.
Они взглянули друг на друга, и Михаил понял, что ему бояться нечего. Он велел привести Исидора
в свою келью и, когда они остались
одни, сказал...
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему не снились никогда. // Меж тем как мы, враги Гимена, //
В домашней жизни зрим
один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной жизни был рожден.
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много на Москве. // Но ярче всех подруг небесных // Луна
в воздушной синеве. // Но та, которую не смею // Тревожить лирою моею, // Как величавая луна, // Средь жен и дев блестит
одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается она! // Как негой грудь ее полна! // Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.
Был вечер. Небо меркло. Воды // Струились тихо. Жук жужжал. // Уж расходились хороводы; // Уж за рекой, дымясь, пылал // Огонь рыбачий.
В поле чистом, // Луны при свете серебристом //
В свои мечты погружена, // Татьяна долго шла
одна. // Шла, шла. И вдруг перед собою // С холма господский видит дом, // Селенье, рощу под холмом // И сад над светлою рекою. // Она глядит — и сердце
в ней // Забилось чаще и сильней.
Он
в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, //
В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; //
В одном нашел тетрадь расхода, //
В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, //
В иные книги не глядел.
Ответа нет. Он вновь посланье: // Второму, третьему письму // Ответа нет.
В одно собранье // Он едет; лишь вошел… ему // Она навстречу. Как сурова! // Его не видят, с ним ни слова; // У! как теперь окружена // Крещенским холодом она! // Как удержать негодованье // Уста упрямые хотят! // Вперил Онегин зоркий взгляд: // Где, где смятенье, состраданье? // Где пятна слез?.. Их нет, их нет! // На сем лице лишь гнева след…