Неточные совпадения
Сокол поймал зайца. Царь отнял зайца и стал искать воды, где бы напиться. В бугре царь нашел воду. Только она по капле капала. Вот царь достал чашу
с седла и подставил под воду. Вода текла по капле, и когда чаша набралась полная, царь поднял ее ко рту и хотел пить. Вдруг сокол встрепенулся на руке у царя, забил крыльями и выплеснул воду. Царь опять подставил чашу.
Он долго ждал, пока она наберется вровень
с краями, и опять, когда
он стал подносить ее ко рту, сокол затрепыхался и разлил воду.
Когда в третий раз царь набрал полную чашу и стал подносить ее к губам, сокол опять разлил ее. Царь рассердился и, со всего размаха ударив сокола об камень, убил
его. Тут подъехали царские слуги, и один из
них побежал вверх к роднику, чтобы найти побольше воды и скорее набрать полную чашу. Только и слуга не принес воды;
он вернулся
с пустой чашкой и сказал: «Ту воду нельзя пить: в роднике змея, и она выпустила свой яд в воду. Хорошо, что сокол разлил воду. Если бы ты выпил этой воды, ты бы умер».
Вот
он идет домой
с говядиной и бранится.
Заяц сказал раз гончей собаке: «Для чего ты лаешь, когда гонишься за нами? Ты бы скорее поймала нас, если бы бежала молча. А
с лаем ты только нагоняешь нас на охотника:
ему слышно, где мы бежим, и
он забегает
с ружьем нам навстречу, убивает нас и ничего не дает тебе».
Заяц опять остановился подле дороги. Мужики шли подле саней
с поднятыми воротниками кафтанов. Лица
их были чуть видны. Бороды, усы, ресницы
их были белые. Изо ртов и носов
их шел пар. Лошади
их были потные, и к поту пристал иней. Лошади толкались в хомутах, пыряли, выныривали в ухабах. Мужики догоняли, обгоняли, били кнутами лошадей. Два старика шли рядом, и один рассказывал другому, как у
него украли лошадь.
Чтобы было
с чем идти к барину,
он поймал гуся, изжарил
его и понес.
Комар затрубил
с радости и улетел. Потом запутался в паутину к пауку, и стал паук
его сосать. Комар и говорит: «Сильного зверя, льва, одолел, а вот от дрянного паука погибаю».
Долго я не мог понять, но, наконец, взглянул на потолок и увидал — клоп лез по потолку; как только
он дополз вровень
с кроватью,
он отцепился от потолка и упал на меня. «Нет, — подумал я, — вас не перехитришь», надел шубу и вышел на двор.
С тех пор римляне в память этого дня завели у себя праздник. Жрецы идут наряженные по городу; один из
них несет гуся, а за
ним на веревке тащат собаку. И народ подходит к гусю и кланяется
ему и жрецу: для гусей дают дары, а собаку бьют палками до тех пор, пока она не издохнет.
Бауакас
с калекой пошли к судье. В суде был народ, и судья вызывал по очереди тех, кого судил. Прежде чем черед дошел до Бауакаса, судья вызвал ученого и мужика:
они судились за жену. Мужик говорил, что это
его жена, а ученый говорил, что
его жена. Судья выслушал
их, помолчал и сказал: «Оставьте женщину у меня, а сами приходите завтра».
У царя было два сына. Царь любил старшего и отдал
ему все царство. Мать жалела меньшего сына и спорила
с царем. Царь на нее за то сердился, и каждый день была у
них из-за этого ссора. Меньший царевич и подумал: «Лучше мне уйти куда-нибудь», — простился
с отцом и матерью, оделся в простое платье и пошел странствовать.
На пути сошелся
он с купцом. Купец рассказал царевичу, что был
он прежде богат, но что все
его товары потонули в море и что
он идет теперь в чужие края поискать счастья.
На торгу купец узнал, что в городе мало масла и каждый день ждут нового привоза. Купец пошел на пристань и стал высматривать корабли. При
нем пришел корабль
с маслом. Купец прежде всех вошел на корабль, отыскал хозяина, купил все масло и дал задаток. Потом купец побежал в город, перепродал масло и за свои хлопоты заработал денег в 10 раз больше против мужика и принес товарищам.
Мужик сказал, что мы
с голоду помрем, дожидаючи денег да царства, а что у
него есть сила в руках и что
он и себя и нас прокормит.
Когда жили в городе, мы каждый день учились, только по воскресеньям и по праздникам ходили гулять и играли
с братьями. Один раз батюшка сказал: «Надо старшим детям учиться ездить верхом. Послать
их в манеж». Я был меньше всех братьев и спросил: «А мне можно учиться?» Батюшка сказал: «Ты упадешь». Я стал просить
его, чтоб меня тоже учили, и чуть не заплакал. Батюшка сказал: «Ну, хорошо, и тебя тоже. Только смотри: не плачь, когда упадешь. Кто ни разу не упадет
с лошади, не выучится верхом ездить».
Я посмотрел на берейтора и думал, что
он поможет мне; а
он все разговаривал
с своим товарищем и, не глядя на меня, приговаривал: «Молодец, кавалер!» Я уже совсем был на боку и очень испугался.
Собрался народ, принесли три ковриги хлеба. Родня стала расставлять столы и покрывать скатертями. Потом принесли скамейки и ушат
с водой. И все сели по местам. Когда приехал священник, кум
с кумой стали впереди, а позади стала тетка Акулина
с мальчиком. Стали молиться. Потом вынули мальчика, и священник взял
его и опустил в воду. Я испугался и закричал: «Дай мальчика сюда!» Но бабушка рассердилась на меня и сказала: «Молчи, а то побью».
Посадили жениха
с невестой за стол, и бабы стали
их величать.
Кондрашка
с нянькой вошли в избу и за
ними много народа, больше прежнего.
Он достал в сумке кошель
с деньгами и отдал матери.
Потом, когда все разошлись, отец лег спать на задней лавке и меня положил
с собой, а мать легла у нас в ногах. И долго
они разговаривали, почти до полуночи. Потом я уснул.
Завелось в одном доме много мышей. Кот забрался в этот дом и стал ловить мышей. Увидали мыши, что дело плохо, и говорят: «Давайте, мыши, не будем больше сходить
с потолка, а сюда к нам коту не добраться!» Как перестали мыши сходить вниз, кот и задумал, как бы
их перехитрить. Уцепился
он одной лапой за потолок, свесился и притворился мертвым. Одна мышь выглянула на
него, да и говорит: «Нет, брат! хоть мешком сделайся, и то не подойду».
Он поворачивался
с боку на бок и постукивал хвостом о землю.
В то время кабан так бывает жирен, что не долго может бегать под собаками. Когда
его погоняют часа два,
он забивается в чащу и останавливается. Тогда охотники бегут к тому месту, где
он стоит, и стреляют. По лаю собак можно знать, стал ли кабан, или бежит. Если
он бежит, то собаки лают
с визгом, как будто
их бьют; а если
он стоит, то
они лают, как на человека, и подвывают.
На Кавказе диких кур зовут фазанами.
Их так много, что
они там дешевле домашней курицы. За фазанами охотятся
с кобылкой,
с подсаду и из-под собаки.
Когда казаки подкрадываются к фазанам, то
они надвигают шапку на свое лицо и не глядят вверх, потому что фазан боится человека
с ружьем, а больше всего боится
его глаз.
С Булькой
они не грызлись.
Один раз я пошел
с Мильтоном на охоту. Подле леса
он начал искать, вытянул хвост, поднял уши и стал принюхиваться. Я приготовил ружье и пошел за
ним. Я думал, что
он ищет куропатку, фазана или зайца. Но Мильтон не пошел в лес, а в поле. Я шел за
ним и глядел вперед. Вдруг я увидал то, что
он искал. Впереди
его бежала небольшая черепаха, величиною
с шапку. Голая темно-серая голова на длинной шее была вытянута, как пестик; черепаха широко перебирала голыми лапами, а спина ее вся была покрыта корой.
Все стояли у ворот того двора, где нищал поросенок, и кричали мне: «Сюда!» Мильтон бросился за мной, — верно, думал, что я на охоту иду
с ружьем, — а Булька поднял свои короткие уши и метался из стороны в сторону, как будто спрашивал, в кого
ему велят вцепиться.
Булька перестал чесаться, уложил свою широкую голову
с белыми зубами промеж передних белых лапок, уложил и язык, как
ему надо было, и смирно лежал подле меня.
Впереди шли солдаты, сзади четыре колодника в цепях. У двух колодников в руках были длинные железные крючья и у двух дубины. Перед нашими воротами один колодник крючком зацепил дворную собачонку, притянул ее на середину улицы, а другой колодник стал бить ее дубиной. Собачонка визжала ужасно, а колодники кричали что-то и смеялись. Колодник
с крючком перевернул собачонку, и когда увидал, что она издохла,
он вынул крючок и стал оглядываться, нет ли еще собаки.
Булька бросился прочь; но колодник тянул к себе и кричал другому: «Бей!» Другой замахнулся дубиной, и Булька был бы убит, но
он рванулся, кожа прорвалась на ляжке, и
он, поджав хвост,
с красной раной на ноге, стремглав влетел в калитку, в дом и забился под мою постель.
Булька и Мильтон кончились в одно и то же время. Старый казак не умел обращаться
с Мильтоном. Вместо того чтобы брать
его с собою только на птицу,
он стал водить
его за кабанами. И в ту же осень секач [Секач — двухгодовалый кабан
с острым, не загнутым клыком. (Примеч. Л. Н. Толстого.)] кабан спорол
его. Никто не умел
его зашить, и Мильтон издох.
Я ездил везде по округе и спрашивал про Бульку, но не мог узнать, куда
он делся и как
он издох. Если бы
он бегал и кусал, как делают бешеные собаки, то я бы услыхал про
него. А верно,
он забежал куда-нибудь в глушь и один умер там. Охотники говорят, что когда
с умной собакой сделается стечка, то она убегает в поля или леса и там ищет травы, какой ей нужно, вываливается по росам и сама лечится. Видно, Булька не мог вылечиться.
Он не вернулся и пропал.
Так и сделалось. Как пришел вечер, птицы потянули на ночлег, каждая в свою сторону: одна к лесу, другая к болоту, третья в поле; и все
с сетью упали на землю, и охотник взял
их.
Когда
ему сказали пастухи, что брата повели в город, —
он взял
с собою зыбку и пошел за
ним.
Раз летом Аксенов поехал в Нижний на ярмарку. Когда
он стал прощаться
с семьей, жена сказала
ему...
И
он простился
с семьей и уехал.
Отъехавши верст сорок,
он опять остановился кормить, отдохнул в сенях на постоялом дворе и в обед вышел на крыльцо и велел поставить самовар; достал гитару и стал играть; вдруг ко двору подъезжает тройка
с колокольчиком, и из повозки выходит чиновник
с двумя солдатами, подходит к Аксенову и спрашивает: кто, откуда?
— Я исправник и спрашиваю тебя затем, что купец,
с каким ты ночевал прошлую ночь, зарезан. Покажи вещи, а вы обыщите
его.
Исправник позвал солдат, велел связать и вести
его на телегу. Когда
его с связанными ногами взвалили на телегу, Аксенов перекрестился и заплакал. У Аксенова обобрали вещи и деньги, отослали
его в ближний город, в острог. Послали во Владимир узнать, какой человек был Аксенов, и все купцы и жители владимирские показали, что Аксенов смолоду пил и гулял, но был человек хороший. Тогда
его стали судить. Судили
его за то, что
он убил рязанского купца и украл 20000 денег.
Когда она увидала
его в острожном платье, в цепях, вместе
с разбойниками, — она ударилась о землю и долго не могла очнуться.
Когда жена ушла, Аксенов стал вспоминать, что говорили. Когда
он вспомнил, что жена тоже подумала на
него и спрашивала
его,
он ли убил купца,
он сказал себе: «Видно, кроме бога, никто не может знать правды, и только
его надо просить и от
него только ждать милости». И
с тех пор Аксенов перестал подавать прошения, перестал надеяться и только молился богу.
Его высекли кнутом и потом, когда от кнута раны зажили,
его погнали
с другими каторжниками в Сибирь.
Привели раз на каторгу новых колодников. Вечером все старые колодники собрались вокруг новых и стали
их расспрашивать, кто из какого города или деревни и кто за какие дела. Аксенов тоже подсел на нары подле новых и, потупившись, слушал, кто что рассказывал. Один из новых колодников был высокий, здоровый старик лет 60-ти,
с седой стриженой бородой.
Он рассказывал, за что
его взяли.
Он говорил...
И
с этих слов пришло Аксенову в мысли, что не знает ли этот человек про то, кто убил купца.
Он сказал...
Один раз, ночью,
он пошел по острогу и увидал, что из-под одной нары сыплется земля.
Он остановился посмотреть. Вдруг Макар Семенов выскочил из-под нары и
с испуганным лицом взглянул на Аксенова. Аксенов хотел пройти, чтоб не видеть
его; но Макар ухватил
его за руку и рассказал, как
он прокопал проход под стенами и как
он землю каждый день выносит в голенищах и высыпает на улицу, когда
их гоняют на работу.
Он сказал...
Если, когда вода насыщена селитрой и в ней начинают складываться фигуры, отломить иголочкой край фигуры, то опять на то же место придут новые кусочки селитры и опять заделают отломанный край точно так, как
ему надо быть, — шестигранными столбиками. То же самое и
с солью и со всякой другой вещью. Все маленькие порошинки сами ворочаются и приставляются той стороной, какой надо.
То же
с солью, то же
с плавленым чугуном, когда
он из жидкого делается крепким.
Когда повара принесли Поликрату
его перстень и рассказали, как
они нашли
его, — Поликрат написал другое письмо в Египет к своему другу Амазису и описал, как
он бросил перстень и как
он нашелся. Амазис прочел письмо и подумал: «Это не к добру, — видно, нельзя уйти от судьбы. А лучше мне разойтись
с своим другом, чтобы потом не жалеть
его», — и
он послал сказать Поликрату, что дружбе
их конец.
Неточные совпадения
Бывало, льстивый голос света // В
нем злую храбрость выхвалял: //
Он, правда, в туз из пистолета // В пяти саженях попадал, // И то сказать, что и в сраженье // Раз в настоящем упоенье //
Он отличился, смело в грязь //
С коня калмыцкого свалясь, // Как зюзя пьяный, и французам // Достался в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери // В долг осушать бутылки три.
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво,
с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин
с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что
он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине
с своей душой // Был недоволен сам собой.
С семьей Панфила Харликова // Приехал и мосье Трике, // Остряк, недавно из Тамбова, // В очках и в рыжем парике. // Как истинный француз, в кармане // Трике привез куплет Татьяне // На голос, знаемый детьми: // Réveillez-vous, belle endormie. // Меж ветхих песен альманаха // Был напечатан сей куплет; // Трике, догадливый поэт, //
Его на свет явил из праха, // И смело вместо belle Nina // Поставил belle Tatiana.
Он в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок
с ключницей бранился, // В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В другом наливок целый строй, // Кувшины
с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, // В иные книги не глядел.
Вот, окружен своей дубравой, // Петровский замок. Мрачно
он // Недавнею гордится славой. // Напрасно ждал Наполеон, // Последним счастьем упоенный, // Москвы коленопреклоненной //
С ключами старого Кремля; // Нет, не пошла Москва моя // К
нему с повинной головою. // Не праздник, не приемный дар, // Она готовила пожар // Нетерпеливому герою. // Отселе, в думу погружен, // Глядел на грозный пламень
он.