Неточные совпадения
Утренняя заря только что начинает окрашивать небосклон над Сапун-горою; темно-синяя поверхность моря уже сбросила
с себя сумрак ночи и ждет первого луча, чтобы заиграть веселым блеском;
с бухты несет холодом и туманом; снега нет — всё черно, но утренний резкий мороз хватает за лицо и трещит под
ногами, и далекий неумолкаемый гул моря, изредка прерываемый раскатистыми выстрелами в Севастополе, один нарушает тишину утра. На кораблях глухо бьет 8-я стклянка.
Где на батарее сидит кучка матросов, где по середине площадки, до половины потонув в грязи, лежит разбитая пушка, где пехотный солдатик,
с ружьем переходящий через батареи и
с трудом вытаскивающий
ноги из липкой грязи; везде, со всех сторон и во всех местах, видите черепки, неразорванные бомбы, ядра, следы лагеря, и всё это затопленное в жидкой, вязкой грязи.
«А может быть, только ранят, рассуждал сам
с собою штабс-капитан, уже сумерками подходя
с ротой к бастиону. Но куда? как? сюда или сюда? — думал он, мысленно указывая на живот и на грудь. — Вот ежели бы сюда — он думал о верхней части
ноги — да кругом бы обошла — всё-таки должно быть больно. Ну, а как сюда да осколком — кончено!»
— Стуцер французской, ваше благородие, отнял; да я бы не пошел, кабы не евтого солдатика проводить, а то упадет неравно, прибавил он, указывая на солдата, который шел немного впереди, опираясь на ружье и
с трудом таща и передвигая левую
ногу.
— Иван Богаев, рядовой 3-й роты
С. полка, fractura femoris complicata, [Осложненное раздробление бедра,] — кричал другой из конца залы, ощупывая разбитую
ногу. — Переверни-ка его.
Несмотря ни на что однако, ему большого труда стоило удержать свои
ноги, чтобы они не бежали, когда он перед ротой, рядом
с Праскухиным, вышел из ложментов.
В это время перед самой ротой мгновенно вспыхнуло пламя, раздался ужаснейший треск, оглушил всю роту, и высоко в воздухе зашуршели камни и осколки (по крайней мере секунд через 50 один камень упал сверху и отбил
ногу солдату). Это была бомба
с элевационного станка, и то, что она попала в роту, доказывало, что французы заметили колонну.
Он открыл глаза и
с самолюбивым удовольствием увидал, что Михайлов, которому он должен 12 р.
с полтиной, гораздо ниже и около самых
ног его, недвижимо, прижавшись к нему, лежал на брюхе.
А коли меня, то куда? в голову, так всё кончено; а ежели в
ногу, то отрежут, и я попрошу, чтобы непременно
с хлороформом, — и я могу еще жив остаться.
Но в это мгновение, еще сквозь закрытые веки, его глаза поразил красный огонь, и
с страшным треском что-то толкнуло его в середину груди; он побежал куда-то, спотыкнулся на подвернувшуюся под
ноги саблю и упал на бок.
— Oh, m-r, c’est affreux! Mais quels gaillards vos soldats, quels gaillards! C’est un plaisir que de se battre contre des gaillards comme eux. — Il faut avouer que les vôtres ne se mouchent pas du pied non plus, [ — О! это было ужасно! Но какие молодцы ваши солдаты, какие молодцы! Это удовольствие драться
с такими молодцами! — Надо признаться, что и ваши не
ногой сморкаются,] — говорит кавалерист, кланяясь и воображая, что он удивительно умен. Но довольно.
Посмотрите лучше на этого 10-летнего мальчишку, который в старом — должно быть, отцовском картузе, в башмаках на босу
ногу и нанковых штанишках, поддерживаемых одною помочью,
с самого начала перемирья вышел за вал и всё ходил по лощине,
с тупым любопытством глядя на французов и на трупы, лежащие на земле, и набирал полевые голубые цветы, которыми усыпана эта роковая долина.
Третий,
с опухшим лицом и обвязанной головой, на которой сверху торчала солдатская шапка, сидел
с боку, спустив
ноги к колесу, и, облокотившись руками на колени, дремал, казалось.
Еще молодой губастый доктор и артиллерист
с немецкой физиономией сидели почти на
ногах молодого офицера, спящего на диване, и считали деньги.
Набежавшая волна
с моря разлилась по правой стороне моста и замочила
ноги Володе; два солдата, шлепая
ногами по воде, прошли мимо него.
Козельцов обратился к ним
с вопросом, не знают ли они, где Марцов, которому вчера оторвало
ногу.
Они вошли в офицерскую палату. Марцов лежал навзничь, закинув жилистые обнаженные до локтей руки за голову и
с выражением на желтом лице человека, который стиснул зубы, чтобы не кричать от боли. Целая
нога была в чулке высунута из-под одеяла, и видно было, как он на ней судорожно перебирает пальцами.
Он ничего не думал: хорошенькая сестра,
нога Марцова
с движущимися в чулке пальцами, мрак, бомбы и различные образы смерти смутно носились в его воображении.
Над головами стояло высокое звездное небо, по которому беспрестанно пробегали огненные полосы бомб; налево, в аршине, маленькое отверстие вело в другой блиндаж, в которое виднелись
ноги и спины матросов, живших там, и слышались пьяные голоса их; впереди виднелось возвышение порохового погреба, мимо которого мелькали фигуры согнувшихся людей, и на котором, на самом верху, под пулями и бомбами, которые беспрестанно свистели в этом месте, стояла какая-то высокая фигура в черном пальто,
с руками в карманах, и
ногами притаптывала землю, которую мешками носили туда другие люди.
Итак, отдавши нужные приказания еще с вечера, проснувшись поутру очень рано, вымывшись, вытершись
с ног до головы мокрою губкой, что делалось только по воскресным дням, — а в тот день случись воскресенье, — выбрившись таким образом, что щеки сделались настоящий атлас в рассуждении гладкости и лоска, надевши фрак брусничного цвета с искрой и потом шинель на больших медведях, он сошел с лестницы, поддерживаемый под руку то с одной, то с другой стороны трактирным слугою, и сел в бричку.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим
ногам // Вас привело? какая малость! // Как
с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
А тот… но после всё расскажем, // Не правда ль? Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю
ноги. // Но вы замучены
с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, // Не только грусть… душа моя, // Уж никуда не годна я… // Под старость жизнь такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.
Всё хлопает. Онегин входит, // Идет меж кресел по
ногам, // Двойной лорнет скосясь наводит // На ложи незнакомых дам; // Все ярусы окинул взором, // Всё видел: лицами, убором // Ужасно недоволен он; //
С мужчинами со всех сторон // Раскланялся, потом на сцену // В большом рассеянье взглянул, // Отворотился — и зевнул, // И молвил: «Всех пора на смену; // Балеты долго я терпел, // Но и Дидло мне надоел».
К ней дамы подвигались ближе; // Старушки улыбались ей; // Мужчины кланялися ниже, // Ловили взор ее очей; // Девицы проходили тише // Пред ней по зале; и всех выше // И нос и плечи подымал // Вошедший
с нею генерал. // Никто б не мог ее прекрасной // Назвать; но
с головы до
ног // Никто бы в ней найти не мог // Того, что модой самовластной // В высоком лондонском кругу // Зовется vulgar. (Не могу…
О, кто б немых ее страданий // В сей быстрый миг не прочитал! // Кто прежней Тани, бедной Тани // Теперь в княгине б не узнал! // В тоске безумных сожалений // К ее
ногам упал Евгений; // Она вздрогнула и молчит // И на Онегина глядит // Без удивления, без гнева… // Его больной, угасший взор, // Молящий вид, немой укор, // Ей внятно всё. Простая дева, //
С мечтами, сердцем прежних дней, // Теперь опять воскресла в ней.